Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Он показал. Брал кусок, совал в гнездо, бил.

Пруток при первом ударе поворачивался в гнезде. На волос, но поворачивался. Гнездо круглое, пруток после волоки гладкий, и держать его нечем. Рустам этого не ловил: он бьёт легче и придерживает пальцами. У Геры пальцы в гнездо не лезут.

– Он крутится.

– Конечно, крутится, – сказал Гера. – Я ему про это говорю, а он крутится.

Первую оснастку мы сделали за сорок минут.

Втулку с пазом Рустам выточил из обрезка толстой трубы, чтобы заготовка вставала в гнездо всегда одинаково. Села она плотно, пруток сел без люфта, Гера ударил, и всё это вылетело из гнезда вместе с гвоздём.

Второй раз она вылетела на третьем ударе и ушла в траву, и мы искали её вчетвером десять минут.

Третий раз её прихватили сваркой в двух точках. Держалась она до четвёртого десятка. Потом нагрелась, отошла по шву и села набок, и следующие шесть гвоздей пошли с перекосом уже от неё.

– Снимай, – сказал я.

– Снимаю.

Саныч подошёл, закурил и постоял, глядя на пень и на ящик с браком.

– Петрович.

– Ну.

– Ты чего его сюда посадил?

– Больше некого.

– Это я понял. – Он затянулся. – Я про другое. Ты его посадил и оснастку дал ту же, что Рустаму. А он не Рустам.

– Знаю уже.

– Знаешь, – согласился Саныч. – Тогда чего стоишь.

Славик всё это время стоял рядом молча, и это нервировало сильнее любых его слов.

– Славик.

– Что?

– Говори.

– Я говорил, – сказал Славик. – Гера бьёт вдвое против Рустама. Значит и держать надо вдвое. Ты его на человеческий инструмент посадил и ждёшь человеческого гвоздя.

Вчера он этого не говорил. Поймать его на этом я не мог, потому что он никогда не говорит того, что уже сказал.

Придумал Гера, и придумал случайно.

Он устал держать пруток пальцами и пошарил в куче обрезков. Нашёл кусок тонкой трубки. Надел его на пруток как гильзу и сунул в гнездо вместе с ним.

Пруток встал плотно. Крутиться перестал. Насмерть.

– Стой, – сказал Рустам.

– Чего?

– Не двигайся.

[ image21 ]

Рустам обошёл пень, присел, посмотрел снизу, потом забрал трубку, померил стенку штангелем и ушёл с ней в цех.

Пока его не было, Гера бил без втулки: стоять без дела он не умеет.

Из двадцати за этот час вышло девять годных, и все девять он выложил в ряд на доску, шляпка к шляпке, и сидел над ними.

– Тём.

– Ну?

– А дворфы вчера так же выкладывали.

– Так же.

– Я думал, они выпендриваются.

– Они смотрели, одинаковые или нет.

Он посмотрел на свои девять и подвинул один, стоявший чуть косо.

Вернулся он через час с шестью гильзами.

Та же трубка, нарезанная в размер и раззенкованная с одного конца. Садится на пруток от руки, стоит в гнезде плотно, после удара вылетает сама вместе с готовым гвоздём. Подобрать, надеть на следующий, поставить.

Расходник из обрезков, и наделать можно хоть сотню.

– Гер.

– Ну?

– Это ты придумал.

– Отвечаю, – сказал Гера. – Я вообще давно про это думал.

Рустам поднял на него глаза от гильз и опустил обратно.

Первую вылетевшую гильзу Стас поднял с земли голой рукой и тут же выронил.

– Блин. Горячая.

– Рукавицу надень.

– Сейчас найду.

Дальше пошло. Ровно и тихо.

Гера бил, гильза садилась и вылетала, Стас подбирал её с земли и сажал на следующий пруток. Через полчаса подача пошла без слов: один надевает и кладёт на пень, второй бьёт и сметает готовое в ящик.

На сотом гвозде Гера сказал, что у него рука сама знает, и промахнулся.

К темноте у него вышло сто двенадцать гвоздей. Брака девятнадцать. Каждый седьмой, и это вдвое лучше вчерашнего.

Считать Славик сел сразу, не дожидаясь темноты.

Сначала он пересчитал наши. Разложил годные кучками по десять, сбился на седьмой кучке и начал заново.

– Сто двенадцать. Тём, это пять с половиной метров канавы.

– Знаю.

– Артель за день берёт сорок.

– Тоже знаю.

Потом он полез в ящик.

Ящик этот мы вывезли со старого склада не глядя, вместе с кривой надписью крепёж разн. на боку, и одиннадцать дней в нём лежала вся платёжеспособность завода. Славик выгреб его до дна и считал десятками, в две руки, минут двадцать.

– Шестьсот девяносто четыре, – сказал он.

– Ты вчера говорил, на два дня.

– Говорил. Я считал по сорок метров в день, а вчера они дали сорок. – Он поправил очки. – И сорок штук ушло Санычу на печь, я их в расчёт не ставил.

– Сколько сегодня отдаём?

– Восемьсот. За вчерашние сорок.

Считал я следом за ним и получил то же, что он. Шестьсот девяносто четыре и сто двенадцать – это восемьсот шесть. Отдать надо восемьсот.

– Шесть, – сказал Славик раньше меня. – Шесть штук. Весь остаток завода.

Он стянул очки и подышал на них.

– А завтра отдавать восемьсот двадцать. Это значит, Гера должен завтра сделать восемьсот четырнадцать. Сегодня он сделал сто двенадцать и к вечеру не разгибался.

– Знаю.

– Ты не понял, я не про гвозди. Сегодня мы последний раз платим тем, что привезли с собой. Дальше платим тем, что сделали.

Саныч от плитки сказал, что за такое раньше наливали.

– Наливали, – сказал Славик. – А ещё за такое раньше снимали с должности.

Расчёт делали при фонаре.

Артель пришла к воротам и встала в очередь, Славик уселся с тетрадью на ящик. Я стоял сбоку и смотрел, как из угла уходит последняя старая горсть и начинается наша.

Разницу они заметили сразу.

Старый гвоздь блестел от масла и лежал в ладони холодно. Наш шёл серый, матовый, со следом бойка вокруг шляпки и с заусенцем по краю, который Гера снимал не всегда.

Первый, кто его получил, поднёс к фонарю и повернул, потом сказал что-то соседу, а сосед третьему. К середине очереди они перестали смотреть на свои ладони и стали смотреть, что дают переднему, и очередь пошла медленнее.

– Они чего? – спросил Славик, не поднимая головы.

– Сравнивают.

– С чем?

– Со вчерашним.

Толстый, который у них на всю артель один такой, взял свои двадцать пять