Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Восемь метров из сорока. Пятая часть.

Хёгни я нашёл у костра. Он завтракал стоя, с миской в руке, и по тому, как он поставил миску, стало ясно, что ждал он меня с рассвета.

– Восемь метров, – сказал я. – Не приму.

– Покажи.

Мы прошли туда вдвоём, и он полез в канаву сам, в сапогах, по глине, и постоял на дне, и потыкал стенку коротким ломом с загнутым концом, который носит вместо трости. Провёл ладонью по откосу и посмотрел, сколько осталось на ладони.

Вылез. Вытер руки о штаны.

– Не примешь, – сказал он. Не вопросом.

– Не приму.

– К полудню сделают.

Он крикнул одно слово, и от костра поднялись четверо. Никто не спорил, и мне от этого стало хуже, чем от крика.

– Хёгни.

– Ну?

– Вчера принимал не я.

– Знаю.

– Я обещал принимать сам.

– Обещал.

Он смотрел на канаву. Я ждал продолжения секунд десять и не дождался.

– И всё?

– Сегодня пришёл же.

Он забрал лом, повернулся и пошёл к своим. К этому разговору мы больше не вернулись ни в тот день, ни после.

Переделывали до полудня, и я всё это время стоял на бровке, потому что уйти оттуда было нельзя.

Горб они срезали под мой шнур, и срезали быстро: там было сантиметров по десять. Со стенкой вышло дольше. Отвес пришлось разбирать и заваливать заново, под уклон, а вынутое тащить на отвал: брось рядом, и оно сползёт обратно.

Работали молча. Быстро и зло.

Трое из четверых за всё утро в мою сторону не посмотрели ни разу. Четвёртый посмотрел дважды. Самый молодой из всех, борода у него ещё шла пухом, и лопату он держал так, будто её могли отобрать.

Гера всё это время работал с ними, и никто его об этом не просил. Он взял лопату и встал на дальний конец, куда вчера не дошёл, и срезал горб сам, от начала до конца, и глину таскал на отвал наравне со всеми.

Дворфы к этому отнеслись просто. Подвинулись и дали место.

К полудню я прошёл переделанное с рейкой и принял всё.

– Гер.

– Чего?

– Ты чего полез?

– А чего я, – сказал Гера. Он сидел на свежем отвале и никак не мог отдышаться. – Я намерил, мне и копать.

Больше про это мы не говорили. Вечером Саныч положил ему добавку без очереди.

Стас поймал меня во дворе, когда я возвращался.

Спал он часа три, если по глазам. В руках держал два листа, обеими руками и на весу, будто нёс через двор полную кружку.

– Тём, глянь. Короче, ты сядь.

– Я стою.

– Сядь, говорю.

Я сел на перевёрнутый ящик.

Он положил листы рядом на колени.

Слева лежала линия с купленного светильника, четвёртый уже лист, и на нём наконец читались два круга внахлёст, с общей серединой. Ширина у неё гуляла вдвое, а на повороте резчик прошёл второй раз.

Справа лежала черта с обратной стороны дедовой гвоздильни.

Разницу я увидел сразу, и увидел бы её любой, кто хоть раз принимал деталь по чертежу.

– Одинаковая, – сказал я.

– По всей длине, – подтвердил Стас. – Я мерил по лупе в двенадцати местах. Везде одна ширина. И глубина одна, я по тени смотрел, тень везде садится одинаково.

– Рукой так не режут.

– И я о том. Я всю ночь пробовал на железке. У меня на десятом сантиметре рука дышит, и видно это без лупы.

Он сложил листы один на другой и посмотрел на меня поверх них.

– Тём. Плита старше нас всех, вместе взятых. Кто её резал?

Отвечать было нечего.

Я взял правый лист и подержал его на весу, на просвет. В зубах пошла мелкая оскомина, как от фольги на старой пломбе, и держалась она, пока я лист не отдал.

Лист был бумажный, и на зубы он влиять никак не мог. Ел я последний раз вечером, спал недостаточно, и списывать было на что.

– Стас.

– Ну?

– Про плиту молчим. Ни артели, ни рядчику, и в Бочках особенно.

– Тём, я с первого раза понял.

Он переступил с ноги на ногу. Главное он держал напоследок.

– Я ещё одно сделал. Ты только не ругайся.

– Уже ругаюсь.

– Я угол ей почистил. С краю, самую малость. – Он показал пальцем на своём листе. – Чуть-чуть, содой и тряпкой, железо не трогал.

– И?

– И черта дальше идёт. Под окалиной. Она не кончается там, где видно.

Я взял лист и посмотрел ещё раз.

По его рисунку линия шла вдоль края и обрывалась. По его словам, обрывалась она не сама: её просто дальше не видно.

– Сколько ещё?

– Не знаю. Я чистить не стал, побоялся.

– И правильно.

Он сунул листы за пазуху и пошёл в цех, и по дороге обернулся дважды.

Про мост я ему не сказал.

На центральном пролёте имперского моста, того, что стоит ниже завода по реке, идёт вдоль всей плиты вырезанная линия, и она сомкнута сама на себя. Я видел её на девятый день, когда мы шли в Бочки. Ширину я тогда не мерил и не подумал мерить.

Рустам за день сделал две волоки, и обе не по науке.

По уму от четырёх и четырёх до трёх с половиной надо три прохода. Наклёпанный металл берёт за раз десятую долю сечения, шаг у него мелкий, и на каждый шаг нужна своя волока. Три волоки это девять часов и полтора алмазных конуса.

Конусов оставалось два с половиной. Больше не будет.

Считали мы это вдвоём, у верстака, на обороте Славиковой ведомости.

– Два прохода, – сказал Рустам. – Четыре и ноль, потом сразу три с половиной. С натягом.

– Рвать будет.

– Будет. Первые прутки точно.

– А третью сделать?

– Чем, Артём Сергеевич.

Спорить тут было не о чем. Порванный пруток мы отожжём и протянем заново, а сточенный конус не вернёшь ничем.

Первая, промежуточная, на четыре и ноль, встала за два часа: пояска она не требует, и Рустам его не выводил.

Вторая, последняя, на три с половиной, забрала четыре часа и половину третьего конуса.

Размер задаёт поясок, и на последней волоке он обязателен. Рустам вывел его