Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Выбивали двадцать минут. Рустам держал медную выколотку, Гера бил кувалдой и на третьем десятке ударов начал уговаривать.

– Ну иди. Иди, кому говорю.

– По выколотке бей.

– Я по ней и бью. На пояске сидел наволоченный металл, а снизу по конусу шла царапина от края до края.

Рустам посмотрел на неё на просвет и отнёс в угол, к ящику с ломом.

– Совсем?

– Совсем, – сказал он. – Переточить можно. Поясок уйдёт. Проще новую.

– Сколько на новую?

– Три часа. И конус.

Алмазных конусов к бормашинке у нас пять запасных. Первый Рустам сточил наполовину за вчерашний день, на одну-единственную волоку. Второй стоял в патроне с утра.

Саныч подошёл, посмотрел на дедову плиту, лежащую на верстаке, и потрогал гнездо мизинцем.

– Слушай сюда. У нас в инструменталке плита была поверочная, чугунная, старше меня. На ней весь цех мерил.

– И что?

– А то, что при ремонте её на двор вынесли. В акте не значилась. Новую поставили, гладкую, в масле.

– И?

– И полгода ничего не сходилось. Пока Матвеич старую с задворок не приволок. Втроём тащили, на ломах.

Рустам ничего не ответил. Коробочку с надфилями он после работы унёс к себе.

Славик подошёл и встал рядом. Молчал он громче, чем Гера кричит.

– Пиши, – сказал я. – Конус второй, в работе. Пластин на волоки ушло шесть.

Записал он и то, и другое, и вес выбитой волоки записал тоже: твёрдый сплав он с прошлой недели считает поштучно.

Рустам сел на ящик, снял рукавицы и минут пять смотрел на стан.

– Обжим большой, Артём Сергеевич.

– На сколько уменьшить?

– К концу вдвое. Отожжённая держит пятую часть. Наклёпанная сперва тоже, дальше десятую.

– А если больше?

– Рвёт.

– Это сколько лишних волок?

– Две. – Он подумал. – Три.

Три волоки, это девять часов работы и, считая по вчерашнему, ещё полтора конуса. Я стоял и делил в уме конусы на волоки. Выходило, что на всю дорогу до трёх с половиной нам их хватает впритык и права на ошибку в этом месте у нас больше нет.

– Делай, – сказал я. – До шести и семи идём как шли, с отжигом. Дальше всё в холодную.

Кузнец стоял у стана и слушал, как Стас пересказывает ему наш разговор в четверть силы, успевая через слово. На словах про третью волоку он отошёл к телеге и откинул мешковину.

Принёс он это двумя руками и положил на плиту.

Гвоздильня была с ладонь с половиной, толщиной в палец, чёрная от окалины и старой копоти. Проушина под рукоять, четыре конических гнезда по краю, от мелкого к крупному. Края у гнёзд целые. Ни выкрошенных губ, ни разбитой фаски, ни просевшей кромки.

– Гвоздильня, – сказал Ондри.

Я взял её в руки.

Весила она килограмма четыре, снизу была тёплая от солнца, сверху холодная. Пока я её поворачивал, в левой ладони на секунду стало тесно, будто её сжали изнутри.

Моток восьмёрки я таскал с утра с той же стороны и есть в этот день опять не садился. Списывать было на что.

Ладонь я размял об колено и больше про неё не думал.

– Дед ковал, – сказал Ондри. – Дед, отец, я. Сто девяносто лет.

– И гнёзда целые.

– Целые.

– Из чего она?

Он пожал плечами.

– Дед ковал.

– Из чего ковал?

– Из чего было.

Я переспросил дважды и оба раза получил одно и то же.

– Наша за тридцать гвоздей разбилась, – сказал Рустам.

Он принёс свою: обрезок круга сорок, в котором вчера просверлил и раззенковал два гнезда. Края смяты и завёрнуты внутрь, от второго гнезда идёт трещина к краю.

Кузнец взял её, посмотрел и вернул.

– Мягкая.

За спиной у меня Славик коротко выдохнул носом.

– Тём. Мягкое у нас сегодня всё. Я начинаю думать, что это мы мягкие.

Вторую попытку делали к вечеру, когда артель ушла к костру и стук по трассе прекратился.

Рустам сточил новую волоку на четыре и шесть за два часа вместо трёх. Поясок на промежуточной не нужен, и выводить он его не стал. Встала она между четырьмя и девятью и четырьмя и четырьмя.

Яму с утра не гасили. Уголь в ней держали малым поддувом, и Славик к вечеру прикрутил вентиль до четверти.

До шести и семи гнали по старой схеме. После каждого прохода пруток совали в яму, доводили до вишнёвого, вынимали и закапывали в сухой песок под крышку. Песка у нас было полбочки, и Славик сказал, что песок мы теперь будем возить наравне с углём.

Дальше пустили в холодную.

Шипение поднялось тоном выше и на этом тоне встало.

Рустам вёл лебёдку короткими включениями, останавливался на каждой ладони и слушал. Славик стоял у щитка. Стас мазал перед входом кистью и мазал щедро: второй раз оставлять волоку без смазки никому не хотелось.

Бухта у Геры жила своей жизнью. Виток выскакивал из кольца и лез вбок.

– Ты куда полезла. Лежи давай.

– Гера.

– Да она выпрыгивает!

– Она пружинит теперь. Держи за два витка.

Шесть и ноль прошли. Пять и четыре прошли. Четыре и девять прошли, и на выходе тон поднялся опять.

Проволока выходила другая. Светлее, жёстче, с пружиной. В бухту она ложилась неохотно, распрямлялась и стучала о борт.

– Тём, она колется. Она в рукавицу лезет.

– Хорошо.

– Чего хорошего?

– Она злая, – сказал Рустам. – Так и надо.

До трёх с половиной мы в тот вечер не дошли: из трёх недостающих волок Рустам успел сделать одну. Дошли до четырёх и четырёх, и на этом он остановил стан и сказал, что проверять можно и на этом.

Кусок отрубили, острие оттянули холодным, в три удара. Гвоздильню поставили дедову, гнездо взяли крупное. Шляпку он посадил четырьмя ударами вместо трёх: холодный металл идёт хуже.

Гвоздь выбили. Он вышел серый, короткий, с кривоватой шляпкой и заусенцем по краю.

Я поставил его на ту же сосновую доску и ударил.

Он зашёл с первого удара. Сел с четвёртого, по самую шляпку. Остался стоять прямо, и на доске вокруг шляпки отпечатался след бойка.

Гера выдернул его гвоздодёром, посмотрел, забил обратно и выдернул ещё раз.

– Держит.

– Держит, –