Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Вижу.

Гоша проснулся не вовремя.

Он поднялся на раме, потянулся, сложив крылья домиком, и спихнул вниз кусок нержавеющей полосы, который таскал туда третью ночь. Полоса летела двадцать два метра и звякнула о бетон.

Кузнец поднял голову.

– Ваш?

– В некотором смысле.

– Кормите?

– Сам кормится.

Ондри кивнул и больше на опору за весь день не взглянул ни разу. Кузнец из городка в тридцати верстах приехал по делу, и дракон в это дело не входил.

– Показывай, – сказал он.

– Что показывать?

– Где тянешь.

Стан у нас стоял у боковых ворот, под навесом из двух листов профнастила. Навес Гера прихватил утром на четыре точки и обещал переделать по-человечески к зиме.

Рустам как раз заправлял пруток. Оттянул конец на горячую, обмакнул в мыло с известью, загнал в волоку и махнул Славику, и тот дал лебёдку короткими включениями, плавно, как научились со вчерашнего дня.

Пруток пошёл. Шипение встало низкое и низким держалось.

Кузнец стал в трёх шагах и ближе не подходил. Смотрел он в одно место, туда, где металл входит в обойму. Проволока вышла, Стас поймал её рукавицей, чтобы не обжечься, и кузнец разжал и сжал кулак. За три минуты это было всё, что он сделал.

Потом он подошёл и взял бухту за виток.

Провёл по нему большим пальцем, сантиметров сорок, и палец нигде не запнулся. На середине вернулся и прошёл то же место второй раз. Искал он ступеньку и задир, и ни того, ни другого на витке не было.

Молчал он после этого дольше, чем собирался.

– Сколько за раз?

– Полтора миллиметра за проход.

Стас пересчитал это в ноготь большого пальца, и вышло у него коряво. Кузнец понял.

– За день сколько?

– Сто двадцать метров восьмёрки за вчера, – сказал Славик из-за тетради. – Сегодня будет больше.

Ондри повернулся к нему всем корпусом.

– Сто двадцать.

Славик для верности показал на пальцах, и гость посмотрел на пальцы тоже.

– У нас в Вагге тянут моток в неделю. Один мастер, одна доска. Доска потом идёт в переплавку.

– Почему в переплавку?

– Разбивается. Дыра растёт. Месяц тянут, потом бросают.

Он помолчал и добавил ещё одно слово, своё, короткое и шипящее. Такого Стас в словарь не записывал. Интонацию я узнал целиком: на старом заводе этим словом провожали бракованную партию.

– Продай проволоку.

Саныч учил меня утром девятого дня, перед выходом в Бочки: кто первым назовёт цену, тот и проиграл. Я молчал.

Молчал он тоже.

Простояли мы так секунд пятнадцать, и я успел подумать, что его учили из того же источника.

– Нечего продавать, – сказал я наконец. – Сорок метров восьмёрки и сотня семь и четыре. Это заготовка.

– Заготовка на что?

– На гвозди.

Он сунул руку в карман передника, достал наш машинный гвоздь и положил на край стана шляпкой вверх.

– Гвозди, – повторил он.

С трассы пришёл Гера и сказал, что артель встала и ждёт расчёта.

Считали двадцать минут. Хёгни стоял напротив и смотрел, как гвозди ложатся в ладони. Когда последний ушёл к костру, рядчик подвинулся ко мне и кивнул на телегу.

– Ондри Подсечка.

– Знаешь его?

– Двадцать лет через Бочки хожу, – сказал Хёгни. – Его горн от рынка третий. Он с горна не сходит.

– А сегодня сошёл.

– Завтра платишь чем? – спросил он, уже отходя.

– Тем же.

– А послезавтра?

– Тем же.

Рядчик подержал на мне взгляд чуть дольше, чем требовалось, и пошёл к своим. По дороге они с Ондри поздоровались двумя кивками через двор.

Гвоздей в ящике было на два дня. Цифру эту Славик вслух не назвал: при госте её называть было незачем.

Гера тем временем гостя изучил.

Обошёл его по дуге, посмотрел на плечи, на руки в старых белых ожогах до самого локтя, на сбитые ногти, и остался доволен.

– Тём, спроси, сколько он жмёт.

– Чего?

– Ну поднимает сколько. Он же кузнец.

Спрашивал я дважды. С первого раза вышла ерунда про вес телеги: жать в имперской речи значит давить, и Ондри понял меня буквально. Со второго он посмотрел на Геру снизу вверх, взял с земли обрезок швеллера от Гошиного насеста и подал ему на вытянутой руке.

Швеллер весил килограммов тридцать. Держал он его одной рукой, на отлёте, и держал столько, сколько Гера соображал, что ему предлагают.

Гера взял. Подержал. Отдал.

– Понял. Вопросов нет.

Ондри сказал что-то короткое, и Стас засмеялся первым: корявый выговор он ловит быстрее меня.

– У вас руки длинные, – разобрал я со второго захода. – От этого неудобно.

– А у тебя короткие. От этого ты всё время что-то роняешь.

Зубы он показал в первый раз за утро.

Гвоздь я взял с края стана и покатал в пальцах.

Наш, машинный, три с половиной на сто, с насечкой под шляпкой. Такие вчера уходили из ящика Славика по двадцать два на бороду. Такой же позавчера лежал на чистой тряпице у старика с бельмом, и старик просил за него две резани.

А в барабане у Рустама лежала моя проволока. Отожжённая шесть раз, светло-серая, мягкая и послушная.

Хёгни, когда я показывал ему стан, потрогал её пальцем и сказал одно слово.

Мягкая.

Сказано это было позавчера вечером. Я услышал в этом похвалу, весь вчерашний день считал метры, и ничего другого за тем словом у меня в голове не шевельнулось.

– Стас. Отруби кусок семь и четыре. Ладони на полторы.

– Зачем?

– Отруби.

Он отрубил зубилом на плите. Рустам взял обрезок молча, оттянул с одного конца острие тремя ударами на рельсовой наковальне и вернул мне.

Гвоздь вышел кривой и без шляпки. Для проверки хватало.

Доску я взял из обрешётки, сосновую, сухую. Поставил на ящик, приставил, ударил молотком.

Первый удар зашёл нормально. Со второго гвоздь повело в сторону. С третьего он сложился пополам и лёг на доску буквой зет.

Я вытащил его пассатижами. Выправил пальцами, приставил заново и ударил ещё раз: первый результат бывает случайным.

Второй случайным не был.

Ондри подошёл, поднял с доски согнутый гвоздь и разогнул его двумя пальцами. Без малейшего усилия, между делом, глядя при этом на меня.

– Мягкий, – сказал Ондри.

– Мягкий, – согласился я.

[ image19 ]