Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Гера.

– Что?

– Согни наш.

Я подал ему машинный. Гера взял его двумя пальцами, набрал воздуха и начал гнуть. Лицо у него пошло пятнами, шея стала шире обычного, а гвоздь остался прямым.

– Он короткий. За него взяться нечем.

– Дай ему.

Ондри примерился и согнул его градусов на тридцать. Вернул Гере и сказал что-то короткое.

– Он говорит: тоже мягкий. Только меньше.

Гера ушёл к воротам и минут десять в нашу сторону не смотрел.

Я сел на ящик у стана и посидел молча. Считать было нечего, всё сосчиталось само.

Одиннадцать дней я гнал вперёд. Кубы под лоток, гвозди на бороду, метры проволоки, проходы волок, часы генератора, дни до того, как артель уйдёт с объекта. И ни разу за эти одиннадцать дней я не остановился и не спросил себя, что выйдет на конце и пойдёт ли оно в дерево туда, куда бьют.

– Мужики, – сказал я. – Я дурак.

– Это мы знаем, – отозвался Славик от ворот, не оборачиваясь. – Ты подробности давай.

– Наш гвоздь на рынке идёт вдвое против кузнечного. За то, что он одинаковый и жёсткий. А мы сейчас сделаем одинаковый и мягкий, отдадим артели, и артель понесёт его в Бочки.

Славик обернулся.

– И?

– И в железном ряду скажут, что заморский гвоздь гнётся.

– Когда скажут?

– Дня через три, – сказал я. – Хёгни через Бочки ходит каждый десятый день, и своё слово за нас он уже поставил.

– А если у них он раньше погнётся? – спросил Стас.

– Тогда не через три.

Гера у ворот поднял с земли согнутый гвоздь и сунул в карман, и я сделал вид, что не заметил.

Обедали во дворе, за столом из паллет, который Гера сколотил на четвёртый день и до сих пор называл временным.

Ботинки у меня с утра стояли мокрые насквозь. За обедом я их снял и поставил к печке, и от них пошёл пар.

Саныч посмотрел на гостя, молча долил в котёл воды и подсыпал крупы. Ондри ел стоя, из своей миски, которую снял с телеги. Ел основательно, не торопясь, и Саныч на это смотрел с одобрением.

Потом он поставил перед ним железную кружку.

Чай был крепкий, почти чёрный. Сыпанул он туда три ложки сахара, потому что сахар у нас пока был.

Гость попробовал и кружку поставил.

Потом взял её снова и выпил всю, не отрываясь, хотя она была горячая. Под конец он задержал дыхание.

– Ещё?

Он протянул кружку.

Со второй он справился медленнее. После неё сказал длинную фразу: сладкое у них идёт с юга, стоит дорого, и в Бочках его берут на свадьбу и на первый зуб внуку.

Саныч ушёл и вернулся с тряпицей. Насыпал в неё сахара горсти на три.

– Внукам, – сказал он и сунул тряпицу гостю за отворот передника. – Двоим хватит. Третьему скажешь, что кончилось.

Он посмотрел на тряпицу, потом на Саныча, и ничего не сказал.

Тамми сидел с краю со своей доской и немедленно потребовал слово.

Обедает он с нами второй день. Молодой из артели, доска с углём, счёт участков по трассе для Хёгни. Словарь он завёл себе сам, ещё на дороге в Бочки, и с тех пор не бросал. Вчера подошёл ко мне и объяснил жестами, что хочет сидеть за столом рядом со Стасом. Я разрешил. Слова нам пока даром достаются. А через полгода по этой доске кому-то из нас читать договор.

– Сахар, – сказал ему Стас.

Тамми записал углём, попробовал вслух и переспросил дважды. Потом показал на Саныча и спросил другое слово, и Стас ответил честно. В словаре у него теперь стояла строка, которую при Саныче читать вслух не стоило.

Гера, глядя на них, подался вперёд.

– Саныч!

– Хуяныч. Чего разорался.

– Ты чего это, краситься начал?

– Чем, сынок? Солидолом?

– Да у тебя в башке тёмное лезет.

Саныч потрогал висок и посмотрел на пальцы. Седой ёжик у него был, сколько я его знаю, и в ёжике этом сидели несколько тёмных волосков, которых на прошлой неделе никто не замечал.

– Воздух тут, – сказал Саныч. – Молоко парное, овощ свежий, начальник добрый. Курить только нечего.

– Помолодел, – объявил Гера на весь стол. – Тём, слышь. Через год он моложе буде чем ты.

Дальше разговор ушёл на то, кто кого переживёт и в каком порядке. Держался он минут двадцать и кончился тем, что Рустам встал и пошёл к стану.

Схему проходов мы со Стасом считали позавчера, на обороте накладной. Двенадцать волок и отжиг после каждой, иначе металл наклёпывается и дубеет.

Стас за эту схему встал горой.

– Тём, мы же считали. Без отжига она не пойдёт. Наклепается и порвётся на третьем проходе.

– Она и должна наклепаться.

– Так порвётся же, блин!

– Ондри. Твой гвоздь. Ты его горячим доводишь?

Отвечал он долго, и половину я доставал по смыслу, как тогда с писарем.

Пруток он греет до вишнёвого. Оттягивает конец на четыре грани, отрубает на подсечке, сажает в гвоздильню. А шляпку расклёпывает уже на остывающем, тремя ударами, и последний удар кладёт по холодному.

– Почему по холодному?

Ответил он одним словом, своим, и Стас подобрал к нему наше: забитый.

– Наклёп, – сказал Рустам от стана. – Он бьёт в холодную. Мы отжигаем.

Рустам сказал это и вернулся к прутку, а до Стаса дошло секундой позже.

– Тём, короче, мы два дня боролись с тем, что нам нужнее всего.

– Два дня и полтора конуса.

– Полтора конуса. Всё равно обидно.

Первую попытку мы запороли красиво.

Рустам поставил шесть и семь и пустил в неё семь и четыре без отжига, с прежним обжимом. Пруток прошёл ладони полторы, сел на пояске и лопнул с хлопком. Оборванный конец ушёл назад по каналу и звякнул о плиту.

Второй раз оборвалось снова, и Рустам полез смотреть, где рвёт. Рвало за пояском, в чистом месте, и оба раза в одном и том же. Славик после этого увёл всех за линию лебёдки и встал у щитка сам.

Третий раз пруток дотянул до конца и не лопнул, и вышло хуже.

Наклёпанный металл