Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Кузнец подошёл, выдернул один сам и посмотрел на шляпку с изнанки. Потом убрал гвоздь в карман передника, туда же, откуда утром достал наш машинный.

Спрашивать я не стал.

Мы сделали тридцать штук подряд: один гвоздь ничего не доказывает.

Из тридцати у шести шляпка лопнула звёздочкой. У двух ушла набок. Восемь в брак из тридцати, и это при Рустаме и на дедовой плите. Завтра то же самое возьмётся делать Гера, который бьёт вдвое сильнее и смотрит вдвое меньше.

– Каждый четвёртый, – сказал Славик, отложив брак отдельной кучкой. – Тём, каждый четвёртый в переплавку.

– Вижу.

– Кузнец у них кладёт двести в день и брака не имеет.

Ответил он сам, и ответ мне понравился больше всего, что я слышал за день: брак у него был, пока он не сделал сорок тысяч штук.

Стас на этом замолчал и посмотрел на нашу кучку брака.

Гера после этого долго крутил в пальцах лопнувшую шляпку и сказал, что бить надо не по центру.

– А куда?

– А хрен его знает. По центру же лопается.

Рустам молча взял следующий гвоздь, посадил и положил шляпку четырьмя ударами по кругу, оставив центр напоследок.

Шляпка вышла целая.

– Отвечаю. Я ровно это и имел в виду.

Годные Славик отложил в сторону и пересчитал.

– Двадцать два, – сказал он. – Тём, это метр канавы и два гвоздя сдачи.

– Знаю.

– Я к тому, что сегодня мы у них приняли сорок метров. А сделали за вечер один.

– И восемь испортили.

Он кивнул и подвинул кучку брака ближе к краю верстака, чтобы её было видно.

– Кто принимал?

– Гера.

Принимать я обещал Хёгни сам, в тот день, когда переводил артель на метраж. Сегодня за меня принимал Гера, и завтра с утра надо идти и перемерять всё сорок метров.

Уезжал он в темноте, с фонарём, который Славик выдал под запись и с возвратом.

Договорились так. Через шесть дней он привозит отцовскую гвоздильню, ту, что лежит у него в подполе, с гнёздами помельче, и два пуда кричного железа полосой. Мы отдаём ему тридцать метров восьмёрки и правим весь его инструмент, пока он стоит у нас во дворе.

Цену он назвал первым, и поправлять его я не стал.

– А ковать чем будешь?

– Отцовской, – сказал он. – Гнёзда мелкие, гвоздь пойдёт короткий. Шесть дней потерплю.

– А дедову зачем оставил?

– У вас проволока. У меня нет.

Телега у него так и стояла пустая, и Славик на неё смотрел всю дорогу от стана до ворот.

– Ондри. А чего сам поехал? Мог подмастерье прислать.

Кузнец посмотрел мне за спину, на цех, и взялся за борт телеги.

Отвечать он не стал, и переспрашивать я не стал тоже.

Славик, пока запрягали, посчитал сделку вслух и остался недоволен по всем статьям: тридцать метров восьмёрки, это семьсот с лишним гвоздей готовой проволокой и тридцать пять метров канавы, отданные за плиту и за железо, которое ещё надо перековать. Потом он посчитал второй раз, с учётом того, что своей гвоздильни у нас нет вовсе и сделать её не из чего, и сказал, что сделка хорошая.

Потом закрыл тетрадь и подержал её на коленях.

– Тём. Я его записал, а куда, сам не знаю. В приход он не лезет, в долг тоже, в наёмные тем более. Страницы для него нет.

– Заведи.

– Одно скажу, – сказал он сверху. – В ряду спрашивают, чьей работы гвоздь. Старшина спрашивает.

– И что отвечают?

– Отвечают, заморский. – Он разобрал вожжи. – Я один знаю, откуда он. Пока один.

– Долго будешь один?

Кузнец подумал.

– До торга.

Телега пошла по тракту на юг. Фонарь на ней качался и был виден долго, потому что долина открытая.

Гвоздильню деда я унёс в цех и положил под лампу, на верстак, рядом с мотком и срисованным светильником. Стас немедленно сел над ней с лупой: оставить в покое он не может ничего.

Я успел дойти до двери.

– Тём.

– Ну?

– У неё черта на обороте.

[ image20 ]

____________

Некоторых может отпугнуть что гвозди тут, гвозди там. Но такова ситуация у них! Не могли же они спустя несколько лет совместной работы в их мире просто разойтись по миру фентези сразу после попадания) Таким я вижу их историю!

P.S. На самом деле автор любит жареные гвозди.

Рейку, шнур и колышки я собрал до света и ушёл на трассу один.

Гера догнал меня у третьего колышка. Лопата на плече, и по лицу было видно, что спал он плохо.

– Тём.

– Ну?

– Ты перемерять?

– Перемерять.

Дальше он шёл рядом и молчал метров двести, и для него это настоящий рекорд!

Канава тянулась вдоль берега по колышкам, которые мы били гидроуровнем на пятый день. Условие я назвал сам, при Хёгни, когда переводил артель со ставки на метраж: метр на метр, дно без горба, стенка держится.

Мерить я взялся по-честному, приёмкой.

Шнур натянул между колышками и прижал камнями. Рейку размечал маркером на пятый день, и разметка на ней ещё держалась. Дальше просто: идёшь вдоль шнура, тычешь рейкой в дно через каждые два шага и смотришь, где просвет.

Первые двадцать метров дали просвет в палец. Это норма. Я шёл и считал шаги.

На двадцать втором метре рейка провалилась на ладонь.

Я отошёл, посмотрел вдоль канавы с низкого места и увидел то, что с верхнего колышка не видно. Дно шло волной. Не ямами: длинными пологими горбами, которые на глаз не ловятся совсем.

Вода по такому дну пойдёт скачками и на горбах осядет илом.

– Гер.

– Вижу.

– Ты тут вчера был?

– Я вчера везде был.

– С рейкой?

Он помолчал.

– С глазом, – сказал он.

Плохое начиналось за поворотом берега.

До крайнего колышка отсюда сто с лишним метров, и того, кто стоит там, тут не видно и не слышно. Вчера работу начинали с той стороны, а заканчивали на этой, и к вечеру Гера сюда не дошёл.

Я прошёл всю трассу до нижнего конца и обратно.

Восемь метров дна шли горбом. Ещё в двух местах стенка стояла отвесом, без завала, и низ уже сполз глиной: через неделю дождей она сползёт вся