Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Артём Сергеевич.

– Что?

– Второй сел.

Он показал конус на ладони. Зерно стёрлось с одного бока до серого пятна, и дальше им можно было работать только по мягкому.

– Ставь третий.

– Поставил уже.

– Запасных два, – сказал я громко, чтобы услышал Славик.

Славик услышал и записал.

Пока он точил, я сходил на трассу во второй раз за день.

Артель добивала последние метры нижнего конца, и Хёгни ходил по бровке со своим ломом. Работали они тем же ходом, что утром, и по ним нельзя было сказать, что полдня из них вынули зря.

Тамми шёл следом с доской. Участки он считает для Хёгни, вслух и по-своему, а на числах после двадцати сбивается и начинает сначала.

– Сорок один, – сказал я ему и показал на пальцах.

Он записал, посмотрел на меня и показал пальцем на восемь метров переделанного, а потом провёл углём по доске черту и поднял брови.

– Восемь, – сказал я. – Считай сорок один.

Он вывел сорок один. Потом повернул доску краем к себе и дописал что-то с той стороны, куда мне было не видно.

Прогон мы вели весь день и без Рустама.

С отжигом шли до шести и семи по старой схеме, дальше весь хвост в холодную. Пруток чистили перегибами, мазали мылом с известью перед самым входом, тянули короткими включениями.

Яму с утра держали на малом поддуве. Каждый отожжённый пруток вынимали вилкой, давали сойти цвету и хоронили в песок, накрыв крышкой. Песка в бочке к вечеру осталось на треть.

Четыре и четыре взяли с первого захода.

На четырёх и ноль началось обещанное. Первый пруток лопнул на втором метре, второй прошёл целиком, третий сел у самой волоки и порвался при выбивании. Из девяти прутков до конца дошли шесть, и три обрывка ушли обратно в яму.

Три с половиной поставили в обойму сразу, как Рустам снял её со станка.

Шипение там поднялось выше всего, что мы слышали за три дня, и встало на этом тоне. Лебёдку вели по полладони и слушали. Первый метр вышел в третьем часу.

Проволока вышла светлая, жёсткая и с пружиной. В бухту она ложиться отказалась совсем: витки распрямлялись и стучали о борт, а последний виток выскочил и ушёл вбок.

– Тём, – сказал он через минуту. – Она меня кусает.

– Рукавицы надень.

– Я в рукавицах.

Он поднял руку. Из большого пальца рукавицы торчал витой хвост проволоки, продетый насквозь, и Гера смотрел на него с обидой.

– Она живая.

– Она пружинит.

– Тём, она меня выбрала.

Бухту в итоге вязали втроём, крест-накрест, мягкой восьмёркой, и всё равно она осталась стоять на верстаке колесом и не легла.

Славик обмерил бухту и почиркал на полях.

– Сто сорок, – сказал он. – Плюс-минус три.

– Метров?

– Метров. Тём, это тысяча четыреста гвоздей, если руки не отвалятся.

– За сколько?

– А это ты у Геры спроси.

Обедали в четвёртом часу, и Гера принёс бухту с собой и поставил рядом со столом. Бросать её во дворе он отказался.

– САНЫЧ

– Чего ты разорался.

– А чего у нас сегодня?

– То же, что вчера, сынок. Крупа у нас одна.

Саныч поставил кашу и то, что осталось от солонины, посмотрел на бухту и весь обед на неё поглядывал.

Солонина кончалась. Мешок крупы идёт у Хёгни в сорок гвоздей, и в прошлый раз я отдал сорок, а красная цена ему в Бочках двенадцать.

Славик этого до сих пор не знает. Раньше я откладывал разговор потому, что было стыдно. Теперь откладывать нечего: в ящике не осталось и на мешок.

– Слушай сюда. У нас в девяносто восьмом вагон проволоки пришёл. Бухтами по тонне.

– И что?

– И то, что кран в тот день встал. Разгружали руками, вчетвером на бухту, катили по доскам.

– А потом?

– А потом одна ушла, – сказал Саныч. – С доски, под уклон, через весь двор. Остановилась в заборе.

– Дыру пробила?

– Забор с собой унесла. Метров шесть.

Он подул на чай.

– А в акте потом написали: повреждение ограждения вследствие погодных условий.

Заржал он так, что на другом конце стола подняли голову.

Тамми обедал с нами третий день и доску клал рядом с миской, будто газету.

Он показал углём на бухту и спросил.

Стас развёл руками и изобразил пальцами пружину, и дворф подумал, кивнул и сказал своё слово, короткое.

– Он говорит: злая, – перевёл Стас.

– Так и запиши, – сказал Рустам.

Стас записал. К вечеру в словаре набралось восемьдесят с лишним слов, и половину он взял у Геры, так что вслух при Саныче их читать не стоило.

Первый гвоздь из трёх с половиной Рустам сделал сам, при всех, чтобы посмотреть размер.

Отрубил, оттянул острие, посадил в гнездо, положил шляпку. Гвоздь вышел тоньше вчерашних и длиннее на глаз, хотя длина была та же.

Я поставил его на сосновую доску и загнал по шляпку с четырёх ударов.

– Три с половиной на сто, – сказал Славик. – Тём, это ровно то, что у нас в ящике лежало.

– То же самое.

– Тогда я не понимаю, чего мы радуемся.

– Того, что теперь оно у нас не кончается.

Славик пожал плечами и полез в тетрадь.

После обеда я посадил Геру на гвозди.

Логика была простая. Рустам нужен на стане, гвоздь надо делать каждый день и помногу, и делать его должен кто-то один, чтобы рука привыкла к одному движению.

Гвоздильню поставили дедову, на пень, вкопанный у входа в цех, и рядом поставили ящик под готовые, ящик под брак и ведро с водой.

Первый десяток он сделал так, что я подумал, будто всё обойдётся.

Отрубил кусок, оттянул острие тремя ударами, посадил в гнездо, положил шляпку четырьмя по кругу, выбил. Из десяти вышло восемь годных.

На втором десятке пошло хуже. На третьем стало плохо.

Я подошёл и посмотрел ящик с браком.

Шляпок набок было больше половины, и все они ушли в одну сторону, вправо.

– Гер.

– Не мешай.

– Покажи, как