Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Пересчитав, он выбрал из горсти один и убрал отдельно, за отворот.

– Тём, – сказал Славик вполголоса. – Он себе выбрал.

– Вижу.

– Из двадцати пяти одинаковых он выбрал один.

Один задержался. Поднёс гвоздь к глазам, перевернул, попробовал заусенец ногтем и убрал в шапку. Через десяток шагов достал и посмотрел ещё раз.

Хёгни на это не смотрел вовсе.

Он дождался, пока отойдёт последний, и только тогда протянул руку.

Я положил ему на ладонь один.

Он зажал его в двух пальцах, у самой шляпки, и повёл конец вниз пытаясь согнуть.

Гвоздь не пошёл. Совсем.

Хёгни перехватил, упёр большим пальцем и нажал ещё раз. Ногти у него побелели по краю.

Гвоздь стоял как стоял.

[ image22 ]

Он посмотрел вдоль стержня на просвет и подержал большой палец на заусенце дольше, чем требуется.

– Криво, – сказал он.

– Кривее вчерашнего не станет.

Он попробовал согнуть ещё раз, уже без надежды, и поднял на меня глаза.

– Держит.

– Хёгни. Сколько вам ещё на трассе?

Он прикинул. Считал он вслух и по-своему, загибая пальцы, и закончил быстро.

– Полтора дня. Два, если камень пойдёт стеной.

– А потом?

– А потом мы уйдём, – сказал Хёгни. – У меня в Бочках две артели без дела стоят с осени.

Голос у него при этом был тот же, что и про камень, и я отметил себе, что этот разговор придётся начинать мне, и начинать раньше, чем послезавтра.

Гвоздь он всё это время держал в кулаке. Теперь убрал в кошель, отдельно от остальных, и затянул шнурок.

К этому времени на трассе не было уже никого, и склон над водой стоял пустой до самого поворота.

С верхнего колышка было видно всю канаву целиком, от порога до нижнего конца, и в темноте она читалась как длинная чёрная полоса поперёк склона. Сто девяносто четыре метра из двухсот пятидесяти.

Считать я не стал. Рано.

В тот вечер у ворот сидели дольше обычного.

Саныч выставил чайник, кто-то приволок ящик вместо лавки. Стас притащил из цеха свой моток и положил на землю, чтобы все смотрели. Славик сидел с тетрадью и ничего в неё не писал. С ним такое бывает раза три в месяц.

Говорили ни о чём. Гера доказывал, что проволока выбрала его намеренно, и к концу разговора в это поверил Стас.

Гоша на раме проснулся, потоптался, оборвал одну полосу и снова лёг.

– Две за ночь, – сказал Славик куда-то в сторону опоры, тетради не открывая.

К ночи я снова стоял у ворот.

Артель у костра ещё не спала. Гоша на раме лежал тёмной кучей, и выдавала его только полоса на цепочке, которая качалась и ловила свет от фонаря.

От костра доносился стук. Негромкий, частый, вразнобой.

Я постоял и понял, что это. Они забивали наши гвозди в чурки и выдёргивали обратно. Кто-то из них додумался проверить, и теперь проверяли все, и проверяли, судя по звуку, уже давно.

Гвоздь, который лежал у меня в кармане с утра, я достал и покрутил.

Серый, матовый, с заусенцем. Железо со старого склада. Волока из твердосплавной пластины с нашего же станка. Гнездо кто-то выбил в чужой плите за сто девяносто лет до нас.

Свой он был примерно на две трети.

Хёгни подошёл от ворот и встал рядом.

– Слышишь?

– Слышу.

– Это плохо?

– Это хорошо, – сказал Хёгни.

Он поправил бляху и посмотрел на юг, на тракт, который уходил за холмы, к Бочкам, куда он ходил много лет.

– Завтра я иду в Бочки.

________________

Вот так и бывает, не все идеальные! Как и то, что большая часть не поставили лайк! Вот будет пиво у наших героев и поделятся они только с теми – кто лайкнул!

Хёгни ушёл в Бочки затемно. Ушёл один, без пони.

Артель копала с рассвета. Тридцать две лопаты в одном такте, и было ей совершенно всё равно, где сейчас её рядчик и есть ли у нас чем платить.

Лагерь за эти дни врос в склон. Четыре палатки, кострище, натоптанные дорожки от палаток к канаве и от канавы к воде. Утром над ним стоял дым, и по дыму было видно, что там уже позавтракали и ушли.

Ящик я проверил сам, хотя проверять было нечего.

Вчера вечером в ящике осталось шесть гвоздей. Сегодня я собирался объяснять тридцати двум дворфам, почему им ничего не дадут, и объяснять не пришлось. Долг просто подождёт до завтра и придёт вдвое больше.

Гера сел на пень в семь.

Я взял ящик, перевернул его и сел напротив.

Часы с секундной стрелкой я забрал у Саныча, и он отдал их с одним условием: назад принесёт кто угодно, только не Гера.

Смотреть мужику в руки сорок минут подряд – это оскорбление. Гера начал закипать на десятой. На двадцатой спросил, не мешаю ли я ему дышать. На тридцатой замолчал, и стало слышно, как он работает: три удара, пауза, четыре по кругу, звяк, пауза.

Считал я по операциям, и выходило у него так: отрубить кусок, оттянуть острие тремя ударами, надеть гильзу и посадить в гнездо, положить шляпку четырьмя по кругу, выбить и смахнуть в ящик.

Пятьдесят пять секунд на гвоздь, и из них он бьёт двадцать семь. Остальное время он примеряется, ищет и прикидывает, и всё это ровно та работа, за которую ему никто не платит.

Я разделил три тысячи шестьсот на пятьдесят пять и пошёл к цеху.

– Шестьдесят пять в час, – сказал я Славику.

Он посмотрел на меня поверх очков.

– Двадцать два.

– Я по часам считал.

– А я по ящику.

Ящик не врёт, и я вернулся к пню.

По дороге я успел придумать несколько объяснения, почему Славик считает неправильно, и все они были плохие. Одиннадцать дней я верил своим цифрам больше, чем его тетради, и одиннадцать дней это сходило.

Второй раз я считал не гвоздь. Я считал час.

За час Гера восемь раз встал. Дважды ходил к бухте рубить пруток: бухта пружинит, и одному её не распрямить. Один раз искал улетевшую гильзу. Один раз сгребал брак. Трижды разгибался и смотрел на реку.

У плиты он был двадцать две минуты из шестидесяти.

– Гер.

–