Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Ты из часа работаешь двадцать две минуты.

[ image23 ]

Он положил молоток.

– А остальные тридцать восемь я, по-твоему, чего делаю?

– Рубишь, ищешь, носишь и разгибаешься.

– Так это же работа.

– Работа. Только её может делать кто угодно, а на плите можешь ты.

Гера подумал и не стал спорить. С ним такое бывает редко и всегда означает что он услышал.

Часы я в тот день носил в кармане и вынимал их раз двадцать, и к вечеру Саныч забрал их обратно молча, не дожидаясь, пока их принесут.

Расставил я так. Стас рубит, Рустам тянет острия, Гера сидит на пне и сажает шляпки. Я подношу.

Возражал он полторы минуты.

– Тём, короче. Я оператор. У меня от зубила к обеду рука отвалится.

– Отвалится – поменяют.

– А кто сядет?

– Я.

Сомнение на его лице было заслуженное.

Гоша проснулся, когда мы уже расставились, свесил голову с рамы и поймал зубами цепочку. Полоса не пошла. Он упёрся лапой в швеллер и оторвал её вместе с куском цепи, потом посмотрел вниз, на нас.

– Это уже третья, – сказал Славик в тетрадь.

За первый час втроём мы сделали сорок один гвоздь.

Гера накануне один делал двадцать два. На троих должно было выйти шестьдесят шесть.

Я сел на ящик и стал смотреть, где теряется.

Смотреть пришлось долго, потому что теряется всегда не там, где ищешь. Первые полчаса мне казалось, что виноват Стас, и я даже успел придумать, что ему сказать. Потом я придумал то же самое про Рустама. К концу часа выяснилось, что оба делают в точности то, что я им велел.

Я ставил людей так, будто они конвеер. Но там деталь берётся и отдаётся следующему, и между ними не происходит ничего. Между людьми происходило всё, и терялось оно в этих промежутках.

Стас рубил на глаз, и заготовки шли разной длины. Рустам на каждую примерялся заново. Шляпку он сажал за девятнадцать секунд и сидел двадцать, дожидаясь следующего острия. Между ними на пне лежала кучка готовых остриёв, и кучка эта то росла, то пропадала совсем. По ней я потом и смотрел: пока она есть, плита работает.

– Гер. Ты сколько ждёшь?

– Я не жду. Я сижу.

К обеду я сел на рубку, как обещал.

Зубило у меня уходило вбок. На двенадцатой заготовке у меня молча забрали молоток и отдали обратно Стасу.

Я посмотрел на свои двенадцать коротких обрубков и ссыпал их в общую кучу: на острия годились и они.

– Рустам. Что надо, чтобы длина не гуляла?

– Упор. Полчаса.

– Делай. И ещё ограничитель на гнездо, чтобы пруток садился на одну глубину.

– Это час.

– Делай оба.

Стук с пня прекратился.

Я сидел на ящике и слушал, как в цеху визжит отрезной круг, и считал, во что мне обходится каждая минута этого визга.

Славик подошёл, постоял рядом и смолчал. Лучше бы наорал.

Обедали в первом часу, и обед был тот же, что вчера, только без солонины.

– Кончилась, – сказал Саныч, поставив котёл. – Вчера последнее выскреб.

– Крупы сколько?

– На три дня, если есть, сынок. На шесть, если жрать поменьше.

Мешок крупы стоит сорок гвоздей у Хёгни и двенадцать в Бочках. В ящике лежало шесть.

Саныч закурил.

– Саныч. Сколько осталось?

– Тебе-то что.

– Сколько.

Он вынул пачку, показал не выпуская из руки и убрал обратно. Меньше половины.

С третьего дня она усохла вчетверо, и все одиннадцать дней я этого не замечал, потому что курит он в стороне и никогда при деле.

– Курили трое, – сказал Славик в миску. – У Рустама кончилось на девятый день, он не сказал. У меня позавчера.

Рустам головы не поднял.

– Слушай сюда. У нас в восемьдесят девятом на участок прислали нормировщика. Молодой, из отдела труда, с секундомером и с папкой.

– И что?

– И то, что он встал над Матвеичем и начал считать. Матвеич три дня работал как в кино. Гладко, красиво и ни одного лишнего движения.

– А потом?

– А потом нормировщик написал норму по Матвеичу, и норму эту повесили на весь цех.

Полтора часа мы не сделали ни одного гвоздя. Упор за это время был готов.

Сделал он его за сорок минут.

Кусок уголка, приваренный к плите на нужном расстоянии от зубила. Суёшь пруток до упора, рубишь, длина выходит одна.

Ограничитель оказался хитрее.

Гнездо коническое, и пруток садится в него на ту глубину, на какую загонишь. Глубже – шляпка выйдет мелкая и лопнет. Мельче – широкая и набок.

Шайбу он сделал из обрезка трубы. Она садится поверх гильзы и упирается в плиту, и над плитой остаётся всегда одинаковый хвост.

– Сколько над плитой?

– Пять и три.

– Точно?

– Я не по книжке, – сказал Рустам. – Перебрал шесть штук и посмотрел, какая шляпка ложится.

Шесть штук он при этом испортил, и ни в какую кучку они не пошли, потому что портил он их сознательно, чтобы посмотреть, как выходит. Славик записал их отдельной строкой и подписал сверху непонятно что.

Пустили во второй раз.

Первые полчаса шло вязко.

Стас рубил и оглядывался, правильно ли. Рустам ждал, пока накопится. Гера бил и ждал снова.

Потом оно перестало быть тремя людьми и стало одной машиной, и случилось это без перехода: только что были трое, и уже не трое.

Стас рубил не глядя: упор всё делал сам. Рустам тянул острия в три удара и складывал в одну сторону. Гера надевал гильзу, ронял шайбу, бил четыре по кругу и смахивал в ящик.

Когда Стас перестал смотреть на зубило, он начал смотреть в цех.

Сначала я думал, что он на лампу. Потом проследил и понял, что на верстак, где под лампой лежала дедова гвоздильня.

– Стас.

– Рублю.

– Я вижу, что рубишь.

Он рубил дальше и в цех больше не оборачивался, пока я стоял рядом. Как только я отошёл, обернулся снова.

Плиту с той чертой я вчера велел не трогать. Стас тогда сказал, что понял с первого раза, и я ему поверил, потому что верить было проще, чем стоять над ним весь день.

Носить я перестал на третьем часу. Они начали передавать сами, через руку, без разговоров.

К четырём я