Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

На третьем проходе он остановился.

– Тём.

– Ну?

– Ондри через три дня.

Я про это забыл, и забыл настолько, что сначала не понял, о чём он.

Через три дня кузнец привезёт отцовскую гвоздильню и два пуда кричного железа, и ему за это идут тридцать метров восьмёрки.

– Восьмёрка цела?

– Цела, – сказал Славик. – Сорок метров как лежало, так и лежит. Мы вчера тянули из семь-четыре.

– Не трогать.

– Я и не трогал. Я к тому, что ты сейчас отдаёшь сто двадцать метров, и у нас после этого две вещи: двадцать метров тройки с половиной и долг кузнецу. Всё.

– Знаю.

– Ты вчера тоже знал, – сказал Славик и пошёл отмерять дальше.

Пока он мерил, я отвёл Хёгни к цеху.

– Кирки покажи.

– Кирки чинены.

– Чинены. А калёные?

Он не понял с первого раза. Вышло криво: сталь можно нагреть и остудить так, что она станет твёрже, и кирка держит жало вдвое дольше.

– Кузнец в Бочках берёт за это?

– Кузнец в Бочках этого не делает.

– Никто не делает?

– Ондри делает. Ондри один.

– Тащи все.

– Плата?

– Никакой.

Он посмотрел так, будто я сказал глупость и пока не понял какую.

– Ты мне сейчас должен.

– Я тебе сейчас отдал.

Принесли все тридцать две, свалили у ямы, и калили их до темноты, партиями по шесть.

Работа была простая и грязная: кирку в яму, дождаться цвета, вынуть клещами, сунуть в бочку. Отработка от каждой вспыхивала и шла чёрным дымом, и к третьей партии мы все стояли в копоти по локоть и в масле по колено.

Гера на этом развеселился и работал за двоих.

Разложили мы их потом у ямы в ряд, остывать, и Гера пересчитал.

– Тридцать три.

– Тридцать две.

– Тём. Тридцать три.

Пересчитали втроём, и вышло у всех троих одинаково.

Лишняя была старая, короче прочих, с самодельным клином из щепы, и в артели её не хватился никто. Мы поставили её к стене цеха.

– Отвечаю, сама пришла, – сказал Гера.

Хёгни стоял у ямы часа два, не отходя.

Один раз он взял калёную кирку, попробовал жало ногтем и положил на место. Потом взял её же снова и посмотрел вдоль жала на просвет: проверял, не повело ли при закалке.

Жало стояло прямо.

Ещё через час он ушёл к своим и что-то сказал им, и четверо из тридцати двух пришли к яме и стояли до конца.

Подошёл он ко мне, когда закладывали последнюю партию.

– Тём. Уголь.

– Что уголь?

– Мешок. Который с зимы, из бункера. Мы его сожгли.

– Весь?

– Сегодня и вчера. – Он не открывал тетради. – И компрессор на поддуве двое суток, а компрессор от генератора.

Про это я не подумал ни разу за два дня.

– Сколько?

– Считать надо. Часов пять, если по-честному. – Славик потёр переносицу под дужкой. – Тём, я не про уголь.

– А про что?

Он поправил дужку и взялся за рейку.

– Ты им сейчас отдал пять часов генератора. Даром. Зачем?

– За рекламу.

Уходили они в сумерках.

Тридцать два дворфа, лопаты на плечах, мешки за спиной. Колонна вышла за ворота и пошла по тракту на юг, туда же, куда уехала телега Ондри.

Тамми задержался.

Доску он исписал кругом, с двух сторон, и уже по третьему разу поверх стёртого. Он ткнул в неё пальцем и сказал длинную фразу, из которой я не понял ничего.

Перевёл он наполовину и наполовину догадался.

– Он говорит, тут восемьдесят шесть слов. И спрашивает, где брать дальше.

– Скажи, чтоб приходил.

Он выслушал, посмотрел на меня, потом на цех, потом опять на меня.

Потом он сделал то, чего я от него не ждал. Стёр угол доски рукавом, написал там одно слово и повернул доску ко мне.

– Что написано?

– Не знаю, – сказал Стас. – Это не наше. Это их.

Подождал, убедился, что я посмотрел, и стёр обратно.

Хёгни ушёл последним и у ворот обернулся.

Двор остался пустой.

Пустой и очень широкий. Тринадцать дней он был тесным: за воротами лагерь, по трассе ходят, у костра варят, и кто-нибудь всё время идёт через двор по своему делу, и на это уже не оборачиваешься.

Теперь через двор не шёл никто.

Тишина. Много дней с той стороны забора стучало с рассвета до темноты.

Славик сел у ворот на ящик и открыл тетрадь. Подержал карандаш и закрыл обратно.

– Тём.

– Ну?

– Первый раз за столько дней из ящика ничего не ушло.

– Там и нет ничего.

– В том и дело.

Саныч, не отходя от котла, посоветовал ему посчитать крупу.

Ужинали в тот вечер во дворе, и было слышно, как в цеху капает из крана, который не закрывается с третьего дня.

Гера сходил к воротам, постоял и вернулся ни с чем.

– Пусто.

– Ну да.

– Я привык, – сказал он с обидой. – Они там орали по утрам. По-своему орали, и всё равно было понятно.

Ночью я сидел в цеху и смотрел на канаву в темноте.

С верхнего колышка её видно всю, от порога до нижнего конца, и лежала она теперь законченной чёрной полосой поперёк склона, и в ней не было ни одного человека.

Двести пятьдесят метров канавы. Ни досок, ни бруса, ни единого гвоздя в ящике, ни одного землекопа в долине, и лоток в этой канаве ещё надо построить.

Проволоки осталось двадцать метров. Круга десять в бункере восемьсот килограммов, и это на год, только между кругом и проволокой стоят двенадцать волок, шесть отжигов, яма, песок и один Рустам.

В цеху за спиной щёлкнул выключатель.

Стас стоял у своего стола, и на столе под лампой лежала дедова гвоздильня, а рядом с ней тряпка, сода в консервной банке и его лист.

Левая ладонь сжалась сама, коротко, и разжимал я её пальцами другой руки.

Ящик с гвоздями я таскал весь день и таскал в левой. Мышцы скорее всего в напряжении.

Стас посмотрел на меня и не стал делать вид, что его тут нет.

– Тём. Я дочистил.

_____________

Что-то