Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Упорную плиту приварили к швеллеру, швеллер притянули к полу анкерами через уголки. Всё это заняло полдня и выглядело как что-то, собранное из мусора за гаражом.

Работало оно при этом честно.

Первый проход мы запороли.

Конец прутка Рустам оттянул на конус молотком, загнал в волоку, взял клещами, Славик дал лебёдку.

Трос натянулся. Пруток пошёл.

Он прошёл сантиметров сорок и лопнул.

Оборвался он перед клещами, в том месте, где Рустам отбил конец молотком: металл там наклепался и стал хрупким.

Второй раз оборвался в том же месте.

– Тём, – сказал Гера. – Может, она вообще не тянется?

– Тянется.

– А чего рвётся?

– Потому что мы дураки, – сказал Рустам. – Пока.

Он сказал это спокойно и полез в яму за новым прутком.

Третий раз мы оттянули конец на горячую, в яме, и он прошёл метр двадцать и застрял намертво. Лебёдка встала, трос звенел, и Славик заорал, чтобы все отошли, потому что трос при обрыве бьёт хуже кувалды.

Отошли. Сбросили.

Волоку выбивали из обоймы полчаса. Когда выбили, стало видно, что случилось: на пояске сидела задранная стружка, наволоченный металл, и вся поверхность в этом месте была ободрана.

– Смазки не хватило, – сказал Рустам. – И окалина.

Про окалину я не подумал вообще ни разу.

Про окалину сказал Саныч. Он подошёл, посмотрел на волоку, поскрёб ногтем пруток и спросил, чем мы его травили.

– Ничем.

– А чем собирались?

– Никак не собирались.

Саныч посмотрел на меня с той усталой жалостью, с какой смотрят на молодого мастера, который принёс на приёмку деталь, не сняв заусенец.

Горячекатаный круг покрыт окалиной, а окалина твёрже стали и работает наждаком. Её снимают перед волочением, и снимают либо кислотой, либо механически.

Кислоты у нас нет.

Механически – это перегибы. Пруток гоняют через три ролика в шахматном порядке, окалина трескается и отваливается, дальше щётка.

Ролики Гера сделал из подшипников за сорок минут. Сварил рамку из уголка, насадил три подшипника на шпильки в шахматном порядке, между обоймами и рамкой подложил шайбы, чтобы не закусывало, и законтрил вторыми гайками.

Славик выдал подшипники со словами, что это последние из подходящих, и что он их считал.

Дальше пошло веселее.

Пруток гнали через перегибы, чистили щёткой, макали в солидол с графитом, грели конец, загоняли в волоку, тянули.

Пошло не сразу.

Четвёртая попытка встала на середине: не хватило смазки, солидол с графитом сползал с прутка, пока тот шёл до волоки. Стали мазать прямо перед входом, кистью.

Пятая порвалась на переходе: лебёдка дёргала рывками, а волочение рывков не любит. Славик поставил на лебёдку ограничение и начал давать плавно, короткими включениями, и с шестой попытки пруток пошёл без рывков.

С девятой попытки восемь и восемь пошли.

Звук у этого оказался отдельный.

Пруток идёт через волоку с низким непрерывным шипением, и по этому звуку сразу слышно, где идёт хорошо, а где начинает подхватывать. Когда смазка кончается, шипение поднимается тоном выше, и Рустам на этом тоне останавливал лебёдку раньше, чем что-то успевало произойти.

Проволока выходила из волоки тёплая, чистая, серая, с металлическим блеском, и Стас поймал её ладонью и тут же отдёрнул руку.

– Горячая!

– А ты как думал.

Стас достал штангенциркуль раньше, чем кто-либо успел что-то сказать.

Он промерил проволоку в трёх местах по длине, потом ещё раз посередине, повернув на девяносто градусов.

– Восемь и ноль две. Восемь и ноль две. Восемь и ноль три.

– По всей длине?

– По всей длине, – сказал Стас. – Поясок не гуляет.

Это была первая цифра, которую в этом мире померили нашим инструментом и записали в наш блокнот.

Первый метр Рустам отрезал и положил на верстак отдельно.

[ image18 ]

Он ничего при этом не сказал, и никто ничего не сказал.

Восемь и восемь мы протянули за вечер сорок метров.

К Хёгни я сходил в тот же вечер, до разговора с мужиками, потому что тянуть с этим было нельзя.

Он выслушал и долго молчал.

– Отсрочка, – сказал он наконец.

– Отсрочка. Три дня. Потом плачу своими.

– Своими – это какими?

– Такими же. Может, чуть хуже первые. Потом такими же.

Хёгни посмотрел на цех, где в открытых воротах горел свет и на стане что-то шипело.

– Покажи.

Показывать я не хотел, и не показать было нельзя.

Мы дошли до стана. Рустам как раз тянул очередной пруток, и Хёгни простоял над ним всю протяжку, от начала до конца, не говоря ни слова и не отходя.

Когда пруток вышел, он потрогал проволоку пальцем.

– Мягкая.

– Отожжённая.

– И это будет гвоздь?

– Это будет гвоздь.

Он подумал ещё немного.

– Три дня, – сказал он. – Потом моё слово артели, и слово это будет за тебя. Не сделаешь – скажу второй раз, и второй раз мне не поверят.

Это была не любезность. Он ставил на нас свою репутацию рядчика, и он это проговорил вслух, чтобы я понимал цену.

Вечером мы сидели в цеху и смотрели на моток.

Моток лежал на верстаке, свёрнутый кое-как, витки разного диаметра, и это была самая некрасивая проволока, которую я видел в жизни.

Она была нашей.

– Тём, – сказал Славик. – Считаю вслух.

– Считай.

– Сорок метров восьмёрки. Если протянуть до трёх с половиной, выйдет метров триста.

– Двести десять.

– Чего?

– Двести десять, Славик. Объём же тот же самый. Восемь и восемь в квадрате на сорок, поделить на три с половиной в квадрате.

Славик посчитал в углу страницы и молча зачеркнул свою цифру.

– Двести десять, – согласился он. – Из них выйдет тысяча гвоздей с небольшим.

– За сколько?

– За неделю. – Славик снял очки. – А платить надо послезавтра.

Все замолчали.

– Значит, платим послезавтра остатком, – сказал я. – А потом договариваемся с Хёгни на отсрочку под будущие гвозди.

– Он согласится?

– Не знаю.

– А если нет?

– Тогда артель уйдёт, и мы будем копать сами, и лоток встанет в снег.

Гера открыл рот, посмотрел на меня и закрыл.

Ночью я вышел к воротам и постоял.

Артель спала, костёр у них едва тлел. Гоша на опоре спал тоже, и с земли его было видно только по краю листа, который отблёскивал от нашего света.

Считалось плохо.

Гвоздей оставалось на два дня. Проволоки