Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Одинаковых.

Я присел на корточки. Торговец, старый дворф с бельмом, сразу начал говорить, быстро и с нажимом, и Гриша перевёл, не дожидаясь просьбы:

– Говорит: гвоздь заморский, работы небывалой, все как один. Две резани за штуку.

Вчера я заплатил эти гвозди артели. Сегодня они лежали на рынке, в тридцати километрах от завода, вдвое дороже.

Гриша тем временем продолжал переводить, потому что торговец не унимался.

– Говорит, взял у землекопов с северной дороги. Говорит, у них таких много, но они не продают. Говорит, если возьмёте все двенадцать, отдаст по полторы.

Рустам присел рядом со мной и посмотрел на тряпицу.

Гвозди лежали в один ряд, шляпка к шляпке, и на чистой тряпице их одинаковость была видна за десять шагов. Старик с бельмом выложил их так не случайно. Он выложил их так, чтобы было видно.

Он торговал не гвоздями. Он торговал тем, что они все как один, и цену за это ставил вдвое.

– Тём, – сказал Стас. – Это наши.

– Наши.

[ image16 ]

________________

Отдельное спасибо за найденные ошибки Никитину Олегу Алексеевичу!

Гера ждал у ворот.

Он стоял с монтажкой и фонариком, и по тому, как он выдохнул, когда узнал нас в темноте, стало понятно, что стоит он тут не первый час.

– Ну?

– Живые, – сказал я. – Все.

– Я не про то. Как там?

– Город как город. Пиво есть.

Гера немедленно потерял ко мне интерес и переключился на Стаса, потому что Стас рассказывать умеет, а я нет.

Свет в бытовке горел. Саныч не спал, но и не ждал: он сидел у стола и латал рукавицу, и на нас поднял глаза так, будто мы выходили покурить.

– Голодные?

– Голодные.

– Садись.

Тамми с пони мы отправили к лагерю. Он ушёл довольный: доска у него была исписана с обеих сторон.

Стас рассказывал про город до половины второго.

Он рассказал про ящерицу в упряжке, про гоблина, который врезался Рустаму в колено, про вывески с картинками и про то, что в трактире за соседним столом восемь дворфов орали друг на друга и не подрались.

Гера слушал с открытым ртом и переспрашивал по три раза.

– А бабы там есть?

– Есть.

– Какие?

– Гера, я цены записывал.

– Ты цены записывал, – с отвращением сказал Гера. – Тебе двадцать один год. Ты в первый раз в жизни попал в чужой город, и ты записывал цены.

– Я записывал цены, – подтвердил Стас.

Саныч засмеялся и поставил на стол чайник.

Хлеб, который я привёз из трактира, он развернул, отломил, размял в пальцах и попробовал.

– Мука сеяная, – сказал он. – Дважды. И дрожжи подкормленные, не с яблок.

– Сделаешь такой?

– Из нашей муки? Нет. Из ихней сделаю.

Славика я нашёл утром в цеху, у щитка, с тетрадью.

Он выслушал всё молча. Цены записал столбиком, каждую с пометкой, где спрашивали. На гвозде остановился.

– Две резани.

– Две.

– А мы платим одну.

– Платим одну.

Славик снял очки и потёр глаза.

– Тём. Мы не бедные.

– Я знаю.

– Нет, ты не понял. Мы вчера думали, что у нас три с половиной тысячи резаней в углу. А у нас там семь тысяч. Это семьдесят марок. Это четыре коровы и телега с возчиком на месяц.

– И это кончится через два дня.

Славик замолчал.

Потом он посчитал что-то в тетради, посмотрел на цифру и посчитал ещё раз. Дальше можно было не гадать.

– Мешок крупы. Который Хёгни. Сорок гвоздей.

– И что?

Врать было глупо, потому что он уже всё сосчитал.

– Двенадцать резаней на рынке, – сказал я. – Четырнадцать зимой.

– Ты знал?

– Узнал вчера в полдень.

– И молчал.

– И молчал.

Славик посмотрел на меня и ничего не сказал.

Это было хуже, чем если бы он орал. Он открыл тетрадь и вписал в неё строку, и я эту строку видел вверх ногами, и она была короткая.

Цены он потом пересказал мужикам сам, и вышло у него это лучше, чем у меня.

– Коровы, – сказал он, водя карандашом по строке. – Корова пятнадцать марок. Марка это сто резаней. Резань это гвоздь. То есть корова это полторы тысячи гвоздей.

– Гера, у нас в углу две коровы, – сказал Стас.

– Где?

– В ящике. Плюс телега с возчиком на месяц.

Гера принёс из цеха ящик гвоздей. Поставил на стол, посмотрел на него и сказал, что теперь ему страшно ходить мимо.

Обсуждали за завтраком, и обсуждали недолго, потому что вариантов было три и два из них плохие.

Первый: платить артели чем-то другим. Нечем.

Второй: остановить работы. Тогда лоток встанет на половине, а зима встанет на месте.

Третий: делать гвозди самим.

– Из чего? – спросил Гера.

– Из проволоки.

– Проволоки у нас нет.

– Проволоки нет нигде, – сказал я. – Её тут почти не тянут.

Я пересказал им лавку: волочильных досок на весь Кряж делает один старик, живут они по месяцу, проволоку берут на кольчуги и на украшения, и цена у неё как у еды.

– А тянуть из чего? – спросил Рустам.

– Круг десять. Восемьсот килограммов.

Рустам подумал.

– Десять в три с половиной – это долго.

– Сколько?

– Проходов десять. Может, двенадцать.

Считали мы это вдвоём со Стасом полтора часа, на обороте накладной.

При волочении заготовку тянут через отверстие меньшего размера, и она удлиняется. За один проход площадь сечения уменьшают процентов на двадцать, редко больше: возьмёшь больше – порвёшь.

С десяти миллиметров до трёх с половиной по площади – это разница в восемь раз.

Стас считал столбиком: десять, девять, восемь и две, семь и четыре, шесть и семь, шесть, пять и четыре, четыре и девять, четыре и четыре, четыре, три и шесть, три и пять.

– Двенадцать проходов, – сказал он.

– Двенадцать волок.

– Двенадцать волок, – согласился Стас. – И между ними отжиг, потому что она наклёпывается и становится дубовая.

Отжиг я в уме отметил отдельно, потому что отжиг – это семьсот градусов, а печка Саныча из бочки даёт от силы четыреста.

Ещё нужна была тяга. Проволоку не толкают, её