Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Слева от дороги, в километре, паслись коровы.

Обычные коровы, рыжие с белым, штук двадцать, и при них мальчишка с прутом. Мальчишка был дворф лет пятнадцати на вид, и он на нас даже головы не поднял.

– Тём, – сказал Стас. – Тут коровы.

– Вижу.

– Ну то есть тут вообще всё нормально. Коровы, пастух, поле. Я думал, будет мрачнее.

Он это сказал с некоторым разочарованием.

Дальше пошли люди.

То есть не люди. Дальше пошли встречные: две телеги с бочками, пеший с корзиной, трое дворфов с мешками, потом обоз из шести подвод под охраной.

Смотрели на нас все.

Возчик на первой телеге проводил нас глазами и обернулся через плечо. Пеший с корзиной уступил дорогу шире, чем надо. Из второго обоза двое переговаривались и кивали в нашу сторону, пока мы не прошли.

Только никто не остановился и не побежал.

– Стас. Они нас разглядывают.

– Ага. Но как-то спокойно.

Спокойно, и это верное слово. Так смотрят на чужаков, которых не узнали: чужаки и чужаки, мало ли их ходит по тракту. Ни один не сложил в голове безбородое лицо, круглые уши и рост под метр восемьдесят в то, что у них тут лежит в летописях.

Позже я понял почему. Чтобы опознать человека, надо сначала допустить, что человек может идти тебе навстречу по дороге.

Один возчик всё-таки спросил у Тамми что-то короткое. Тамми ответил, и оба разошлись.

– О чём он?

– Спросил, далеко ли до брода. Тамми сказал, что до обеда дойдёт.

– И всё?

– И всё. Про нас ни слова.

Мир вокруг нас занимался своими делами, и до нас ему не было никакого дела, и это оказалось обиднее, чем если бы на нас показывали пальцем.

Тамми всю дорогу работал переводчиком в обе стороны и делал это с удовольствием.

Он показывал пальцем на предмет и говорил своё слово, Стас говорил русское, оба повторяли, Тамми записывал углём на доске. Доска у него была та самая, с которой он ходил по трассе, и половину её уже занимал словарь.

На середине пути он показал на пони и сказал русское слово. Потом на себя и сказал другое. Потом на меня и сказал третье, и Стас засмеялся так, что пони шарахнулся.

– Что?

– Он сказал: пони, Тамми, начальник.

– И что смешного?

– Он сказал это в порядке, кто кого везёт.

Тамми смотрел на нас довольный. Шутку он готовил, судя по всему, километра три.

Три Бочки открылись после подъёма, часам к одиннадцати.

Городок стоял в развилке двух дорог, на склоне, и был он больше, чем я ждал. Домов пятьсот, может, шестьсот. Стена по низу каменная, выше деревянная, с воротами в двух местах. Крыши черепичные, красно-бурые. Над крышами дым, штук двадцать столбов сразу.

И шум. Шум я услышал раньше, чем увидел стену: густой гул без единого различимого слова, который стоит над всяким рынком в любом мире.

У ворот стояла стража. Двое дворфов и один эльф, все скучающие.

Тамми подошёл, что-то сказал, показал на нас. Эльф посмотрел, спросил у меня одно слово, я не понял, Стас перевёл:

– Спрашивает, чем торгуешь.

– Скажи, что смотрю.

Стас сказал. Эльф пожал плечами и махнул рукой.

Никто нас не обыскал, не записал и не спросил имени, и я подумал, что писарь порубежной управы был бы этим глубоко возмущён.

Внутри было тесно и живо.

Улицы узкие, мощёные, с канавой посередине, и в канаве шла вода, чистая и быстрая. Дома в два этажа, верхний нависает над нижним. Вывески висят поперёк улицы на кронштейнах, и на каждой картинка: башмак, ключ, кружка, кусок мяса.

Картинки я понял все. Буквы под ними – ни одной.

Пахло в городе всем сразу.

Дымом из труб, навозом, печёным хлебом, кожей, мокрым камнем и ещё чем-то кислым и незнакомым, от чего Стас поморщился, а Тамми, наоборот, оживился и показал пальцем на подвал с открытой дверью.

Оттуда несло солодом. Пивоварня.

– Три Бочки, – сказал Стас. – Тём, они не зря так называются.

Улица шла вниз, и по ней сверху вниз тёк весь город: телеги, носильщики, тачки, дети, собаки. Один раз мимо провели ящерицу ростом с телёнка, запряжённую в тележку, и я успел только проводить её глазами.

Народу было столько, что мы шли гуськом. Дворфы, эльфы, кто-то мелкий и зеленоватый, шустрый, с корзиной на голове. Один такой врезался Рустаму в колено, отскочил, сказал что-то, судя по интонации, оскорбительное, и умчался.

– Гоблин, – сказал Стас с восторгом. – Тём, это гоблин был!

– Ну гоблин.

– Тём, ты не понял. Это. Был. Гоблин.

Стас в тот день был счастлив с утра до вечера.

[ image15 ]

На углу работал фонарщик.

Работал он днём, что меня сначала удивило. Потом Тамми объяснил жестами, а Стас перевёл: фонари в городе не зажигают вечером, их заряжают днём и они горят до утра сами.

Фонарщик был гоблин, старый, с палкой в руке. Он подходил к столбу, залезал на приступок, снимал с фонаря колпак, клал ладонь на камень внутри и стоял так, считая под нос.

Насчитывал он до двадцати и слезал.

На третьем фонаре, когда мы проходили мимо в двух шагах, в зубах отдало кислым, как от батарейки на язык. Продержалось это ровно столько, сколько старик держал ладонь, и ушло.

Голодный желудок и бессонная ночь дают и не такое.

На рынке нас нашли сами.

Тамми с пони остался у коновязи. С пони на рынок не ходят, и бросать чужого пони он не собирался.

Он подошёл через минуту после того, как мы встали у первого ряда: ростом мне по пояс, зеленовато-серый, в жилетке на голое тело, с тремя кожаными сумками через плечо и с готовностью на лице немедленно оказаться полезным.

– Провожатый нужен? – спросил он по-людски. – Дёшево. Честно. Всё покажу.

Говорил он быстро, глотая половину, и понимать его оказалось легче, чем писаря.

– Сколько?

– Три резани до вечера. Две, если много ходить будем.

– Почему две, если много?

– Потому что много ходить – много торговать. С торговли моё возьму.

Честно он сказал это сразу, и за это я его и взял.

Звали его Хшрык. Стас переспросил дважды и сказал, что