Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Дальше два часа мы ходили и спрашивали цены.

Пуд муки – восемь резаней. Пуд солонины – тридцать. Пуд угля у ворот города – двенадцать. Кружка пива – пять. Подмастерье за день – двадцать две резани, мастер – марка, то есть сто.

Стас записывал в блокнот, я держал в голове, Рустам молчал и смотрел на железные ряды.

На седьмой цене я остановился.

– Гриша.

– Слушаю.

– Пуд муки восемь. А мешок крупы, вот такой, – я показал руками, – сколько?

Гриша прищурился.

– Пуд с четвертью? Резаней двенадцать. Четырнадцать, если зимой.

Считал я недолго, потому что считать было нечего.

Вчера я отдал за такой мешок сорок гвоздей. Сорок резаней. Втрое дороже, чем он стоит на рынке, и это при том, что Хёгни вёз его со своей стороны и, значит, взял с меня ещё и дорогу.

Формально он меня не обманул. Он назвал цену, я согласился, и никто мне не мешал спросить.

Спрашивать было не у кого.

– Тём, ты чего? – спросил Стас.

– Ничего. Пиши дальше.

Обидно было минут пять, потом прошло. Если считать по-честному, за сорок гвоздей я вчера купил вместе с крупой ещё и сегодняшний разговор на рынке. И понимание, что цены надо знать до того, как жмёшь руку.

Дорого. Но дешевле, чем узнать это на большом договоре.

Славику я решил не рассказывать. Он бы не орал, он бы записал в тетрадь отдельной строкой, и эта строка стояла бы там до конца тетради.

Обедали мы в трактире, куда нас привёл Гриша, и выбрал он его правильно: народу битком.

Внутри было темно, низко и шумно. Столы длинные, лавки общие, у стойки бочки в три яруса. За соседним столом восемь дворфов обедали и одновременно спорили, и спор шёл на такой громкости, что Стас первые пять минут думал, что сейчас начнётся драка.

Драки не началось. Они доспорили, стукнулись кружками и разошлись.

Взяли похлёбку с бараниной, хлеб и по кружке. Похлёбка была жирная, острая и очень хорошая. Хлеб лучше нашего.

– Тём, – сказал Стас с набитым ртом. – Тут нормально.

– Ты это уже говорил про коров.

– Я серьёзно. Я думал, будет страшно. А тут просто город. Люди работают, обедают, спорят, торгуются. Только они не люди.

Рустам оторвался от кружки и сказал первую фразу за три часа.

– Везде так.

Больше он ничего не пояснил, но Стас почему-то кивнул.

Хлеб я взял с собой, завернув в тряпицу. Хотел показать Санычу, что бывает, если мука не грубого помола.

Железный ряд оказался в конце рынка, у кузнечного конца улицы.

Там стояли восемь лавок, и в каждой на прилавке лежало железо: полосы, прутки, крицы, готовый инструмент, гвозди в корзинах, скобы, петли, замки.

В первой же лавке нас попробовали взять в оборот.

Торговец, дворф с рыжей бородой, увидел, как Рустам берёт с прилавка полосу, и назвал цену раньше, чем тот успел спросить. Цена была в две с половиной марки за пуд.

Гриша дёрнул меня за рукав и сказал одно слово. Слово я не понял, но интонацию понял.

– Дорого?

– Дороже вдвое, – сказал Гриша тихо. – Он вас видит первый раз.

Я вспомнил Саныча и не стал называть свою цену. Я просто положил полосу обратно и пошёл к следующей лавке.

Рыжий догнал нас через десять шагов и назвал марку сорок.

– Скажи ему, что мы сегодня смотрим, – сказал я Грише.

Гриша перевёл. Рыжий покивал и вернулся, и в следующих трёх лавках цены нам называли уже нормальные, потому что в этом ряду все всё видят.

Гвозди я разглядывал долго.

Они были кованые, каждый со своим лицом. Шляпки разной толщины, стержни с гранью, у половины лёгкий изгиб. Ни один не походил на соседа, и в корзине их лежало, наверное, тысячи полторы, то есть неделя работы кузнеца.

Рустам взял один и попробовал ногтем шляпку.

– Мягкий, – сказал он.

– Плохой?

– Нормальный. Для дерева. У нас жёстче.

Проволоку мы искали сорок минут и нашли в двух лавках.

В первой лежал моток тонкой, в палец толщиной, и стоил он полторы марки. Во второй – две катушки медной, ювелирной, по цене, от которой Стас крякнул.

– Гриша, а стальная где? Много и дешёвая.

– Много и дешёвой нету.

– Совсем?

– Совсем, – сказал Гриша. – Проволоку тянут в Копани и в Вагге. Тянут мало, потому что тянуть тяжело: доска нужна, а доску точит один мастер на две горы, и доски у него живут месяц.

Тут я остановился второй раз за день.

Волочильная доска – это кусок твёрдого металла с коническими отверстиями, через которые протягивают заготовку. У нас в инструменталке лежали шестьсот сорок твердосплавных пластин, и каждая из них была твёрже всего, что тут вообще существует.

– Стас.

– Пишу, – сказал Стас, не поднимая головы.

Кузницу мы нашли по звуку.

Она стояла в конце ряда, открытая с трёх сторон, и в ней работали двое: мастер и подручный на мехах. Горн, наковальня, бочка с водой, стеллаж с готовым.

Мы встали у столба и простояли двадцать минут.

Гвоздь у него выходил так. Пруток в горн, разогреть до вишнёвого, вынуть, оттянуть конец на четыре грани, отрубить на подсечке, вставить в гвоздильню, расклепать шляпку тремя ударами, выбить, бросить в ящик. Следующий.

На один гвоздь уходило секунд двадцать пять, считая нагрев на несколько штук разом.

Рустам смотрел, не отрываясь, и я видел по нему, что он считает то же, что и я. Мастер работал хорошо. Он работал очень хорошо: удары ложились куда надо, лишних движений не было, и подручный качал мехи в такт, без команды.

И всё равно каждый гвоздь выходил свой.

Потому что шляпка садится от руки, а рука у человека дышит.

– Спроси, сколько он делает в день, – сказал я Грише.

Гриша спросил. Мастер ответил, не поднимая головы, одним словом и продолжил работать.

– Две сотни, если день длинный.

Двести штук в день. Одна пара рук, один горн, один уголь, и двести штук.

У нас в углу склада лежало три с половиной тысячи, и мы вчера отдали семьсот четыре за один день работы артели, и никто из нас при этом не почувствовал, что расстаётся с семнадцатью днями чужой жизни.

Лавка