Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Никто мне про это не доложил. Они просто решили и сделали.

Метраж за первый день Гера с молодым дворфом промерили вдвоём, шнуром и рейкой.

Сорок один метр. Из них восемь я не принял: стенка сыпалась, дно шло горбом. Показал, объяснил через Хёгни, велел переделать.

Переделали молча и без спора, и это тоже кое-что говорило про артель.

Тридцать три метра готовой канавы за полдня работы. Втроём мы бы сделали три.

Перед тем как всё это закончилось, я минут пять постоял один у верхнего колышка.

За неделю до этого у меня было пятеро своих, за которых я отвечал, и я знал про каждого, что он ел, где спит и сколько у него сигарет.

Теперь их стало тридцать восемь.

Я не знал ни одного имени из тридцати двух, кроме имени старшего. Не знал, кто из них женат, кто болеет, кто пришёл сюда потому, что дома плохо. Знал только, что если завтра у кого-то из них сорвётся кирка и он останется без глаза, разбираться будут со мной, и разбираться будут по здешним правилам, которых я тоже не знаю.

От этой мысли мне стало нехорошо в животе. Правда, я с утра ничего не ел, кроме двух ложек каши, так что списывать можно было на что угодно.

Наутро я велел Стасу записать всех тридцать двух поимённо. Он записывал два дня и половину имён записал неправильно, но это было лучше, чем ничего.

Перед сном я посчитал.

Три с половиной тысячи гвоздей. Двадцать за метр, двести пятьдесят метров – пять тысяч. Сегодняшние семьсот четыре сверху, потому что за первый день я платил по дневной.

Разница в две тысячи с лишним, и её у нас нет.

Артель уходит с объекта, когда ей перестают платить. Хёгни честный, но честный рядчик тем и честен, что уводит артель ровно в тот день, когда кончились деньги, и никого при этом не обманывает.

Считать я закончил на том, что у нас есть четыре дня.

У них на костре в тот вечер пели.

Пели негромко, вразнобой, вроде как сами для себя, и мотив был такой, что я минут десять не мог понять, что он мне напоминает. Потом понял: он не напоминал ничего. Просто мотив, которого на Земле нет и быть не могло.

Гера послушал и сказал, что похоже на застольную.

Саныч послушал и сказал, что похоже на строевую.

Стас записал на телефон восемнадцать секунд и потом слушал их весь остаток вечера, пока Славик не отобрал у него телефон и не напомнил про заряд.

Хёгни задержался у ворот, когда артель уже ушла к костру.

Он посмотрел на цех, на опору, где Гоша устраивался спать, потом на меня.

– Дозор снимают через два дня, – сказал он. – Бумага пришла.

– Хорошо.

– Хорошо, – согласился он. – Только ты понимаешь, что будет дальше?

– Дальше к нам поедут.

– Дальше к вам поедут все, – сказал Хёгни. – Я хожу через Три Бочки раз в десять дней. Туда и обратно, круглый год, двадцать лет.

– И?

Он поправил бляху на груди и повернулся к дороге.

– И про вас там уже говорят.

________________

Ещё говорят если не поставить лайк, то заводу не на что будет организовать работу в воскресенье! А вот автор всё равно будет работать в воскресенье.

Выехали в шесть.

Ехать решили втроём: я, Стас и Рустам. Стас за язык, Рустам за то, что с ним спокойнее в любом месте, где могут дать по голове.

Гера остался на канаве, Славик на генераторе и тетради, Саныч на кормёжке.

– Тём, – сказал Славик у ворот. – Ты помнишь, зачем едешь?

– Помню.

– Скажи.

– Узнать цены. Найти проволоку. Ничего не покупать в первый день.

– Ничего не покупать в первый день, – повторил Славик с нажимом. – Ты это вслух скажи ещё раз, а то я тебя знаю.

Образцы он выдавал по одному и под запись. Двенадцать гвоздей, одна шайба, один болт с гайкой, один саморез. Всё это он завернул в тряпицу и завязал узлом, и узел завязал сам.

Саныч выдал в дорогу хлеба, сыра и варёных яиц от щедрот, которых у нас не было ещё три дня назад.

– Слушай сюда. В городе первым делом не жри. Сначала обойди и посмотри, где народу больше. Где народ, там не травят.

– Саныч, мы за ценами.

– Одно другому не мешает, – сказал Саныч. – И вот ещё что. Кто первый цену назовёт, тот и проиграл. Молчи и жди.

Гера проводил нас до тракта и всю дорогу объяснял, как надо разговаривать с торгашами, а разговаривать с торгашами он умел плохо, и мы оба это знали.

Гоша с опоры на наши сборы посмотрел, зевнул и снова лёг.

Пони нам дал Хёгни. С пони пошёл молодой дворф с доской по имени Тамми. За неделю он выучил у Стаса штук сорок русских слов, включая три, которых знать не следовало.

Тракт начинается сразу за полем и идёт на юг.

Первые километры я всё время смотрел под ноги. Камень тёсаный, уложен на подушку, швы плотные, и колея за тысячу двести лет продавлена в самом камне сантиметров на пять. Не выбоины и не ямы: гладкий износ, будто дорогу протёрли.

Между камнями не росло ничего. Ни травинки.

– Тём, глянь, – сказал Стас на второй сотне шагов. – Тут шов.

Шов между плитами был тонкий, миллиметра три, и в нём стояло что-то тёмное и стеклянистое.

Мы посидели над этим швом минуты две. Потом Тамми что-то сказал и махнул рукой: пошли, мол, дорога длинная.

Мост через Гремучую стоял в двух километрах ниже завода.

Три пролёта, камень, без раствора в швах, перила с двух сторон. По центральному пролёту шла тонкая линия, вырезанная в камне на всю длину, и линия эта была замкнута сама на себя.

Когда мы проходили над водой, левую ладонь свело. Коротко, будто прихватило судорогой в холодной воде, и отпустило через два шага.

Стас в это время говорил про пролёты и ничего не заметил.

Через час дорога вышла на открытое место, и я впервые увидел долину со стороны.

Наш цех отсюда выглядел как серый прямоугольник с блестящей точкой опоры рядом. Всё остальное было