Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

По-людски он говорил лучше писаря. Ударения гуляли меньше, слова шли живее, и было слышно, что говорит он на этом языке каждый день и по делу.

– Я, – сказал я.

Он посмотрел мне за спину.

За спиной у меня стояли пятеро в спецовках, вагончик, цех и опора с драконом. Гоша на опоре как раз проснулся, зевнул и переступил лапами, и вся колонна за спиной Хёгни это увидела.

Хёгни на дракона не оглянулся. Он смотрел на меня.

– Копать надо? – спросил он.

– Надо.

– Показывай.

Пока мы разговаривали, к воротам подошёл седобородый.

Он подошёл со стороны лагеря, встал рядом с Хёгни и что-то сказал. Хёгни выслушал не перебивая, кивнул и ответил одним словом.

Друг друга они явно не любили и явно были обязаны работать вместе. Без вражды, без тепла, коротко и по делу. Седобородый показал на цех, потом на нас, потом провёл рукой линию по земле и топнул. Хёгни снова кивнул.

Стас перевёл мне это шёпотом и, как выяснилось потом, почти правильно:

– Тём, он его предупреждает, чтобы за забор не заходили без спроса.

– А тот что?

– А тот ответил, что знает.

Трассу мы прошли всю, от верхнего колышка до нижнего.

Хёгни шёл молча, изредка приседал и брал землю в горсть. Один раз воткнул в грунт короткий лом, качнул и вытащил. Один раз пнул камень, посмотрел, как тот выворачивается, и что-то сказал своим.

За нами тянулись двое: сухой пожилой дворф с мотком верёвки в узлах и молодой с доской.

– Глина, – сказал Хёгни в конце. – С камнем. Плохо.

– Плохо.

– Сколько вглубь?

Я достал рулетку, вытянул ленту до метки и показал сначала вниз, потом вширь.

– Метр. Столько и столько.

– Метр, – повторил Хёгни. Взял у меня рулетку, вытянул ленту и отпустил, и лента щёлкнула обратно в корпус. – Сколько таких по длине?

– Двести пятьдесят.

Он развернулся и пошёл обратно, отсчитывая шаги вслух. Я шёл рядом и молчал, потому что понял: сейчас он считает, и мешать ему сейчас – потерять деньги.

На третьей сотне он остановился.

– Восемь дней, – сказал он. – Тридцать две кирки, восемь дней. Если камень не пойдёт стеной.

Я прикинул. Двести пятьдесят кубов, тридцать два дворфа, восемь дней. Выходит по кубу в день на брата. Для глины с камнем и для ручной лопаты цифра честная.

Втроём мы бы копали семьдесят.

На обратном пути Гоша решил, что пора завтракать.

Он поднялся с опоры тяжело, с тремя заходами, прошёл над трассой низко и ушёл в сторону холмов, и тень его накрыла колонну целиком.

Артель пригнулась. Не вся: пригнулись десятеро, остальные проводили его глазами и вернулись к мешкам.

Толстый сказал что-то короткое, и полколонны заржало.

– Что он сказал? – спросил я у Хёгни.

Хёгни подумал, подбирая слова.

– Сказал: у людей сторож.

Спорить я не стал.

Дальше начался торг, и первые пять минут я в нём проигрывал.

– Плата, – сказал Хёгни. – Двадцать две резани в день.

– Каждому?

– Каждому. Кормёжка ваша.

– Сколько это?

Он посмотрел на меня внимательно, и пауза после этого взгляда стала другой.

Лицом он не двинул и не сказал ни слова. Просто теперь он знал, что цен я не знаю, и знал, что я знаю, что он это понял. Славик потом сказал, что я в эту секунду подарил ему торг, и был прав.

– Марка, – сказал Хёгни. – Сто резаней. Подмастерье берёт двадцать две в день.

– У нас нет марок.

– Знаю.

– Откуда?

– Дозор доложил, – сказал он спокойно. – У вас нет марок, нет гривен и нет ничего чеканного. У вас железо и огонь.

Врать было бессмысленно, и я не стал.

– Чем берёшь?

– Железом.

Славик появился рядом мгновенно, будто стоял за углом. Он и стоял за углом.

– Тём. Не соглашайся на железо.

– Почему?

– Потому что железо у нас конечное, и он это знает лучше нас. Он сейчас назовёт вес, и мы отдадим ему половину склада за канаву.

Я повернулся к Хёгни.

– Какое железо?

– Полосу. Круг. Что дашь.

– Нет.

Он поднял бровь.

– Полосу и круг я не дам, – сказал я. – Это моё сырьё. Отдам работой.

– Какой работой?

– Любой. Ваш инструмент, ваши котлы, ваши ободья. Что привезёте, то починим.

Хёгни подумал.

– Мало, – сказал он. – Инструмент чинить будешь неделю. Работа идёт восемь дней. Они должны получить в руки.

И тут Славик сделал то, за что я потом весь вечер думал, что зря его столько лет считал занудой.

Он молча сходил в цех и принёс ящик гвоздей.

Ящик был обычный, картонный, промасленный снизу. На боку стояло: гвоздь строительный 3,5 на 100. Славик поставил его на землю, вскрыл и зачерпнул горсть.

Гвозди были машинные. Одинаковые до последней шляпки, гладкие, с насечкой под самой шляпкой, блестящие от масла.

Хёгни взял один.

Он держал его двумя пальцами и крутил, и торг на этом встал минуты на полторы. Молодой дворф с доской подошёл ближе. Сухой с верёвкой тоже.

Потом Хёгни поднял глаза.

– Сколько таких?

– Много, – сказал я раньше, чем Славик успел меня перебить.

Славик за спиной перестал дышать. Он потом объяснял, что дышать перестал сознательно, чтобы не сказать вслух точную цифру, и я в это верю.

– Сколько?

– Хватит.

Он положил гвоздь обратно в ящик, и я увидел, что положил он его аккуратно, шляпкой вверх.

– В Трёх Бочках, – сказал Хёгни, – кузнец за гвоздь берёт резань. И это гвоздь его работы.

– А это чья работа?

– Вот и я думаю, – сказал он. – Гвоздь у нас куёт кузнец. Один гвоздь, потом другой, и все разные. За день добрый кузнец кладёт две сотни, если ни на что не отвлекается. И это гвоздь кривой, с горбом, и он идёт в дерево не туда, куда бьёшь.

– А эти идут туда, куда бьёшь.

– Эти идут туда, куда бьёшь, – согласился он.

Мы посмотрели друг на друга.

– Резань за гвоздь, – сказал я.

– Резань за гвоздь, – повторил Хёгни. – Двадцать два