Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Саныч, это дракон.

– Хуяныч. Дракон. – Он затянулся. – А повадки Гошины.

Так и приклеилось. К обеду следующего дня его звали Гошей все, включая дозорных дворфов: Стас показал им на небо и сказал: Гоша. Они повторили, и вышло у них Гош-ша, с придыханием, будто это титул.

Остаток ночи Славик не спал.

Он ходил по двору с фонариком и составлял опись всего, что блестит. К утру у него был список: два листа нержавейки (остался один), бухта нержавеющей проволоки, ящик метизов, четыре хромированных вала под замену, зеркало от УАЗа, оцинкованные вёдра, кастрюли Саныча и алюминиевая стремянка.

– Тём, у нас блестит всё, – сказал он с порога. – Мы завод. У нас работа такая – блестеть.

– И что предлагаешь?

– Под навес и накрыть брезентом. Всё, что можно унести.

– Стремянку он не унесёт.

– Он лист унёс, – сказал Славик. – Двадцать килограммов. Стремянка у нас восемь.

Стремянку убрали.

Перед рассветом дозорный у ворот показал мне ещё кое-что.

Он показал на небо, потом на юг, в сторону холмов, потом сложил пальцы рогами и повёл рукой по воздуху. Потом развёл руками: улетело.

– Овцы, – сказал я.

Он не понял слова, но по лицу увидел, что я понял жест, и кивнул.

Я записал это в блокнот.

За холмами кто-то жил, и у этого кого-то кончались овцы.

Спать я лёг на два часа.

Утром я полез на крышу.

Полез с Рустамом, по приставной лестнице, со стороны глухой стены, где обрешётка целая. Дальше шли на четвереньках, по прогонам, потому что между прогонами лист теперь держал плохо.

Лестница у нас алюминиевая, трёхсекционная, и на четвереньках по кровле она осталась внизу. Верёвку Рустам перекинул через конёк и завязал на другой стороне за стойку антенны, которая теперь никакую антенну не держала.

Крыша была холодная и мокрая от росы. Профнастил под коленом играл и щёлкал.

Ущерб выглядел так.

Два листа сорваны с конькового узла и загнуты вверх. Одиннадцать саморезов вырваны с мясом, ещё десятка полтора вытянуты и болтаются. Профнастил промят между прогонами в четырёх местах: волна легла, и в этих местах теперь копится вода. Одна доска обрешётки треснула по сучку.

И течь. В цеху над сварочным постом уже капало, я слышал это снизу, пока лез.

Пока мы лазили, Стас внизу разговаривал с дозорными.

Он показал на крышу, потом на небо, потом изобразил руками крылья. Дозорный кивнул и показал на скалу над долиной, ту, со срезанной верхушкой.

Потом показал на солнце и обвёл рукой круг. Потом ещё раз. И ещё раз, много раз, пока не устал.

– Тём! – заорал Стас снизу. – Он тут давно живёт!

– Насколько давно?

– Он рукой машет. Долго.

Про то, что дракон в долине не новость, я подумал ещё вчера. Никто из них не удивился. Удивились только мы, и это лишний раз показывало, кто тут местный.

Рустам уже сидел на корточках у сорванного листа и щупал край.

– Как думаешь, за день?

– За два. – Он потрогал сорванный лист. – Саморезов таких у нас нет. Кровельных.

– А какие есть?

– Обычные. И заклёпки.

Обычный саморез в тонкий лист держит хуже кровельного: у кровельного шайба с резиновой прокладкой, и он не даёт воде идти по резьбе. Без прокладки каждая дырка становится маленьким краном.

Прокладки Гера вырезал из старой камеры от УАЗа.

Просечку под нужный диаметр он сточил из обрезка трубы за десять минут: заточил торец изнутри на конус, и она стала резать резину как надо. Дальше он сел на ящик у ворот, положил на пенёк деревяшку и полтора часа бил киянкой.

Двести штук. К концу он разговаривал с камерой.

– Ну куда ты. Стой. Ровно лежи.

– Гера.

– Она резиновая, Тём! Она живая!

Дозорные подошли посмотреть и простояли всю вторую сотню. Просечка их заинтересовала сильнее, чем дракон.

Ремонт делали втроём.

Промятые места вытягивали изнутри: подставляли снизу брусок и били через него киянкой, пока волна не вставала на место. Сорванные листы Рустам подтянул к коньку струбцинами и посадил на заклёпки с прокладками. Треснувшую доску сменили целиком, для чего пришлось снять и поставить обратно два листа.

Работали так: Рустам сверху на прогоне, я на лестнице подавал, Гера внутри цеха стоял на подмостях и держал брусок под вмятиной.

Стучать надо снизу и через дерево. Если бить сверху молотком, лист растянется и пойдёт хлопуном: он будет щёлкать от каждого перепада температуры и течь по краю крепежа.

Заклёпку в кровлю ставят с шайбой и через прокладку, и тянуть её надо до касания, без фанатизма. Перетянешь – прокладка выдавится, и та же дырка снова станет краном.

Одиннадцать сорванных точек, пятнадцать вытянутых, четыре вмятины и одна доска. К обеду мы прошли половину.

Обедали на крыше. Саныч подал наверх хлеб и чай в термосе, и я первый раз в жизни ел на кровле собственного цеха, глядя на чужие горы.

Дома за такую крышу с меня бы взяли объяснительную, а до этого приехали бы газовщики, пожарные и человек из управляющей компании. Тут не приехал никто. Тут вообще некому приезжать, и это до сих пор укладывалось в голове хуже всего.

К вечеру течь ушла. Крыша выглядела как крыша, по которой ходил дракон, но воду держала.

А потом мы сели и стали думать, что делать дальше, потому что он вернётся.

В этом никто не сомневался. Он нашёл место, где блестит, и с точки зрения Гоши мы были складом блестящего с подогревом.

– Убрать всё блестящее под крышу, – сказал Славик.

– Тогда он полезет под крышу.

– Прогнать.

– Чем?

Славик промолчал.

– Есть третий вариант, – сказал я. – Дать ему место получше.

Идея была такая.

Гоша садится на цех по двум причинам. Цех у нас самая высокая точка в округе после его скалы. И на цехе блестит. Значит, надо сделать точку, которая блестит сильнее, и поставить её подальше от кровли.

В дальнем углу участка у нас стояла опора ЛЭП. Решётчатая, стальная, двадцать два метра, с обрезанными проводами, которые теперь висели в траве и никуда не вели.

Она была выше цеха вдвое, стояла на бетоне и держала когда-то тонны провода и льда.

– Вешаем блестяшки туда, – сказал я.