Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Нарезали из обрезков нержавейки полос, пробили дырки, навязали на проволоку и повесили гирлянду на верхнюю траверсу. На солнце оно засверкало так, что смотреть было больно.

Ночью я проснулся от звона.

Звон шёл от опоры: тонкий, дребезжащий, с паузами. Я вышел во двор в трусах и сапогах и увидел Гошу на верхней траверсе.

Сидел он неудобно. Лапы разъезжались по круглому уголку, хвост он свесил для равновесия, крылья держал полураскрытыми. Гирлянда качалась под ним и звенела.

Он подцепил её когтем, дёрнул, проволока лопнула, и половина полос посыпалась в траву. Вторую половину он собрал зубами.

Потом снялся, сделал круг и сел на крышу цеха.

Профнастил ответил долгим железным звуком, который я теперь узнаю из тысячи.

Утром я стоял на дворе, смотрел на две новые вмятины и признавал очевидное вслух, потому что делать вид, что я так и задумал, было бы хуже.

– Я не подумал, что он их оторвёт.

– Он их и оторвал, – сказал Гера.

– Спасибо, Гера.

– Всегда пожалуйста.

Ошибка была детская. Я сделал приманку. Делать надо было насест. Блеск сам по себе Гоше не нужен. Ему нужно место, где можно сесть и разобрать блестящее на части. Гирлянда качалась и сесть не давала. Крыша давала.

– Значит, так, – сказал я. – Делаем ему балкон.

– Кому? – спросил Славик.

– Гоше.

Славик сел на ступеньку и минуты две ничего не говорил.

Перед тем как варить, мы посчитали, сколько он весит.

Считать пришлось по следам. Гоша оставил нам четыре отпечатка на промятом профнастиле и два в глине у ворот, где он приземлялся за листом.

Стас замерил площадь отпечатка передней лапы: получилось около четырёхсот квадратных сантиметров. Глубина продавливания в глине два с половиной сантиметра, глина плотная.

– Тём, я так не считаю. Я в этом не шарю.

– А кто шарит?

Никто не шарил. Поэтому считали грубо и с запасом. Точных данных не было, и взять их было негде.

Взяли за образец то, что знали: корова весит около полутонны и оставляет след глубиной с ноготь. Дракон продавил в пять раз глубже на вчетверо большей площади.

Вышло тонны полторы. Может, две.

– Пиши три, – сказал я.

– Почему три?

– Потому что если я ошибусь в меньшую сторону, он у нас упадёт вместе с рамой. А если в большую, у нас будет просто тяжёлая рама.

Рустам кивнул. Это была первая цифра за неделю, которую он одобрил без разговоров.

Балкон делали два дня.

Из швеллера номер двенадцать, который лежал на складе под ту работу, что уже никогда не приедет.

Рама вышла два на три метра. По периметру швеллер полкой наружу, внутри две поперечины, снизу четыре укосины в траверсу под сорок пять градусов. Углы Рустам резал под ус и подгонял по месту, потому что рама на высоте двадцати метров переделке не подлежит.

Варил он с полным проваром, в два прохода, с разделкой. Нагрузка тут живая и с ударом: дракон не садится, он падает и тормозит лапами в последний метр.

– Славик.

– Ну?

– Электроды.

– Я знаю, сколько электродов, – сказал Славик. – Я как раз пишу.

Крепление к опоре сделали болтовое, через накладки, потому что варить к заводской конструкции чужой рукой я не хотел: опора стоит на бетоне сорок лет, и что там за металл, никто не знает.

Болты нашлись двенадцатые, восемь штук, с гайками и шайбами. Славик выдал их с таким лицом, будто отрывал от себя мясо, и вписал в тетрадь отдельной строкой.

Поднимали в четыре приёма.

Кран-балка у нас есть, но она внутри цеха, а опора стоит снаружи. Поэтому Славик снял с УАЗа лебёдку, Гера затащил на верхнюю траверсу монтажный блок, и раму тянули оттуда, с двумя оттяжками, чтобы не крутило.

На середине подъёма раму развернуло и она пошла углом на решётку опоры. Рустам поймал её оттяжкой, я отпустил лебёдку на два оборота, и мы пять минут стояли и дышали, пока она висела.

– Ещё раз так, и я слезаю, – сказал Гера сверху.

– Ты уже наверху.

– Тем более.

Гера лез наверх дважды и оба раза матерился всю дорогу.

К раме приварили лист. Второй нержавеющий, метр на два, по всему периметру сплошным швом с двух сторон.

– Он его оторвёт, – сказал Славик.

– Не оторвёт.

– Оторвёт.

– Славик, там сплошной шов по периметру. Он раму вырвет вместе с траверсой скорее.

– Вот этого я и боюсь, – сказал Славик.

Ещё мы навесили по краям рамы двенадцать полос нержавейки на цепочках, чтобы они болтались и звенели. Эти пусть отрывает, они дешёвые.

Цепочки пришлось гнуть самим, готовых не нашлось.

– Мы дракону делаем серёжки, Тём, – сказал Гера на восьмидесятом звене.

Спорить я не стал, потому что по сути он был прав.

Закончили к вечеру второго дня. Стас поднялся наверх последним, чтобы снять на телефон, и снял: снизу вверх на фоне вечернего неба стоит стальная опора с площадкой, и на площадке блестит лист.

– Красиво, – сказал Стас.

– Ты кому это снимаешь? – спросил Славик. – Ютуба тут нет.

– Себе.

Сели ждать.

Ждали у ворот, с чаем. Саныч испёк вторую партию хлеба, и хлеб на этот раз получился лучше: он подобрал воду и меньше держал в печи.

Дозорные дворфы тоже ждали. Они всю нашу возню с опорой смотрели два дня подряд и, судя по всему, поняли всё раньше нас: как только рама встала на место, седобородый посмотрел на неё, потом на нашу крышу, потом на скалу над долиной и кивнул сам себе.

Саныч, пока ждали, рассказал про приёмку.

– Слушай сюда. У нас на старом заводе в две тыщи шестом принимали цех. Приехала комиссия, а у нас над воротами голуби. Ну голуби и голуби, кто на них смотрит. А комиссия смотрит.

– И что?

– И сказали: устраните. Мы неделю их гоняли. Сетку вешали, крутилки ставили, кота притащили. Кот ушёл через день, обиделся.

– А потом?

– А потом дед Матвей сколотил им ящик под козырьком и насыпал зерна. Они туда переехали все. – Саныч затянулся. – Комиссия приехала, посмотрела, спросила, что это. Он говорит: голубятня, по проекту.

– И приняли?

– И приняли, – сказал Саныч. – Записали в акт: наличие птиц организовано.

Гера ржал так, что