Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Гоша прилетел в начале двенадцатого.

Сначала он прошёл над двором низко, и все пригнулись. Потом развернулся, зашёл со стороны леса и сел на крышу цеха.

– Ну и вот, – сказал Славик.

– Подожди.

Он посидел на коньке минуты три. Потом заметил опору.

Полосы на цепочках качались и ловили свет от нашего костра, и с крыши это было видно куда лучше, чем с земли.

Гоша встал. Наклонил голову набок. Потом на другой.

Потом снялся и перелетел.

Он приземлился на раму всеми четырьмя, рама загудела, опора отозвалась низким звоном по всей длине, и все шестеро задрали головы.

Она держала.

Гоша потоптался, устраиваясь, оборвал две полосы с краю, одну попробовал на зуб и выплюнул, зацепил когтями лист, попробовал его подцепить, не смог и потерял к нему интерес.

Потом он лёг.

Лёг он, свесив голову и хвост с двух сторон, и через минуту оттуда донёсся звук, который я меньше всего ожидал услышать. Дракон храпел.

[ image12 ]

Наутро я поднялся и посмотрел, что стало с рамой.

Швы держали все. Одна укосина потянула накладку на пол-оборота болта, и я протянул. Лист был поцарапан когтями в двадцати местах и от этого блестел ещё лучше.

Полос на цепочках осталось девять из двенадцати.

Я спустился и сказал Славику, что три полосы за ночь – это норма расхода.

– У меня нет такой статьи, – сказал Славик.

– Заведи.

Он завёл.

Мы стояли и смотрели вверх.

Стас держал телефон в опущенной руке и не снимал. Он вообще ничего не делал минуты полторы, и для Стаса это была рекордная цифра.

– Тём, – сказал Гера.

– Что?

– Мы дракону построили балкон.

– Построили.

– Мы. Дракону. Балкон.

– Гера, я тебя слышу.

– Я просто хочу, чтобы ты понимал, – сказал Гера, – что мы сейчас сделали. Мы за два дня сварили дракону лежанку из швеллера. Мужики на старом заводе меня в жизни бы не поняли.

– Мужики на старом заводе сейчас пиво пьют и в телефон смотрят.

– И то верно.

Саныч разлил остатки чая и сказал, что это ничего, что у него сосед Гоша тоже спал на балконе, и ничего, живой.

Славик записал в тетрадь расход: швеллер, электроды, лист нержавейки, двенадцать полос, лебёдка. Строку он подписал одним словом: Гоше.

Потом посидел, подумал и приписал: актив.

– Ты чего? – спросил я.

– А что? – Славик поправил очки. – Дракон на участке. Сидит на нашей опоре, спит на нашем железе. Соседи видят.

– И?

– И теперь у нас есть дракон, – сказал Славик. – Пусть считают.

Спать легли во втором часу.

Гоша храпел на опоре, и слышно его было через стену бытовки: низкий звук с присвистом на выдохе, без единой паузы. Гера полночи ржал в подушку. Славик сказал, что теперь он понимает свою бывшую соседку.

Перед сном Саныч поймал меня у бытовки.

– Петрович.

– Ну.

– Ты понимаешь, что ты сделал дракона своим?

– Я сделал ему лежанку.

– Ты сделал его своим, – повторил Саныч. – Он теперь на твоей опоре спит. Соседи это увидят и скажут: у заводских дракон.

– Пусть говорят.

– Так говорить будут по-разному. Одни скажут: страшные люди, лучше не трогать. А другие скажут: это ихняя тварь, пусть за овец платят.

Я про овец уже думал.

– И что делать?

– А ничего. – Саныч бросил окурок и растёр сапогом. – Ты уже сделал. Теперь только не отказывайся от него, когда придут. Хуже нет, чем свою собаку чужой назвать.

Утром меня разбудил Стас.

Он тряс меня за плечо. Лицо у него было собранное, без всякого испуга, и от этого я проснулся сразу.

– Тём. Там на тракте.

Я вышел за ворота, как был.

Утро стояло серое, туман по реке лежал полосой, и по тракту со стороны гор шли дворфы.

Шли колонной, не спеша, с инструментом на плечах. Кирки, лопаты, короткие ломы. Двое вели пони, гружённых мешками. Впереди шёл незнакомый дворф в кожаной куртке с медной бляхой на груди.

Шли они спокойно и явно не первый час. Позади колонны на дороге стояла пыль, и в тумане она висела полосой.

Дозорные вышли им навстречу. Седобородый пошёл к тому, что с бляхой, и они заговорили, и по тому, как седобородый разводил руками и показывал то на цех, то на опору с драконом, я понял, что он докладывает.

Наши высыпали за ворота все.

– Тём, – сказал Гера. – Это к нам?

– Похоже.

– Их много.

Я считал их, пока они подходили.

Их было тридцать два.

________________

Лежанка большой сороке. Ну или летающей собаке. Смотря с какой стороны посмотреть!

А если не поставить лайк - он прилетит уже щупать ваш металл!

Колонна встала на тракте, не доходя до ворот шагов сорок.

Встала она сама, без команды. Люди, которые сами останавливаются на нужном расстоянии от чужих ворот, ходят по чужим воротам не первый год.

Их было тридцать два, и они были разные.

Молодые, с редкими бородами и красными от ветра щеками. Пожилые, с сединой в две трети бороды, у которых руки висели ниже, чем у остальных. Двое совсем сухих, жилистых, с обмотанными тряпками ладонями. Один толстый, единственный толстый дворф, которого я видел за неделю, и по тому, как он держал лопату, было ясно, что толстый он от пива, а не от лени.

Инструмент они несли на плече, каждый свой. Кирки короткие, с широким жалом. Лопаты с окованным деревянным полотном и железной кромкой по краю. Ломы в руку толщиной. Два пони везли мешки, скатки и большой котёл.

[ image13 ]

Никто из них не глазел. На цех они посмотрели один раз и вернулись к своим мешкам: очередной объект, куда их привели работать.

Старшего звали Хёгни Колесо.

Он подошёл к воротам первым, встал шагах в трёх и представился сам, без посредников. Медная бляха у него на груди была размером с ладонь, потёртая до блеска по краю, с чеканкой, которую я не разобрал.

– Я рядчик, – сказал он. – Ставлю артели на работу. Кто у вас старший?

Ростом он был как все, в плечах шире всех, и лет ему было столько, что борода уже поседела, а руки ещё нет. Куртка кожаная, потёртая на локтях