Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Славик за моей спиной издал звук, будто ему наступили на ногу.

Считать сели там же, на ящиках у ворот.

Двадцать два гвоздя на брата дают семьсот четыре в день на всю артель. За восемь дней это пять с половиной тысяч с лишним.

– У нас сколько? – спросил я тихо.

Славик ответил не сразу, и по тому, как он не ответил сразу, я понял, что цифру он знает наизусть и она ему не нравится.

– Три ящика по двадцать килограммов и початый. Тысяча сто штук на ящик, плюс-минус. Итого около трёх с половиной тысяч.

– Не хватает.

– Не хватает на тысячу с лишним, – сказал Славик. – И это если отдать всё, включая тот, которым мы вагончик чинили.

Тут я и совершил ошибку дня.

Я согласился на повремённую оплату, потому что торопился закрыть разговор. Цифра уже прозвучала, и переигрывать при всех показалось мелким.

Договорились так: платим в конце каждого дня, гвоздями, по числу вышедших на работу. Хёгни сказал, что это по-честному, и он был прав. Для него.

Остались мелочи, и мелочи оказались тяжелее цены.

– Кормёжка ваша, – напомнил Хёгни.

– Наша.

– Два раза в день. Утром и в полдень. Вечером они варят сами.

– Крупа чья?

– Ваша.

– Крупы у нас на неделю, – сказал я. – На нас шестерых.

Хёгни подумал.

– Крупу дам я, – сказал он. – Из своих мешков. Сочтёмся гвоздями.

– Сколько?

– После посчитаем.

– Нет, – сказал я. – Сейчас посчитаем.

Он посмотрел на меня и остался доволен, чего за всё утро с ним ни разу не случилось.

Посчитали сейчас. Мешок крупы вышел в сорок гвоздей, и Славик записал это в тетрадь отдельной строкой, а потом ещё раз переспросил вес мешка и записал вес.

Ночевать артель встала на тракте, там же, где стоял дозор, только ниже по дороге и своим лагерем. Внутрь я их не звал, и они не просились.

Работа началась после обеда.

Обед был отдельным событием. Саныч варил на тридцать восемь ртов, и это было больше, чем он варил за всю жизнь, включая армию.

Он поставил два котла: наш заваренный и второй, который дворфы принесли с собой. Крупу взяли из их мешков, солонину из наших, воду из бочек. Гера чистил, Стас таскал, Славик стоял над плечом и считал порции.

Дворфы ели стоя, по очереди, из своих мисок, и было в этом что-то до боли знакомое: так стоит очередь в заводскую столовую в первую смену, когда до конца обеда одиннадцать минут.

Очередь выстроилась сама и с первого раза правильно: старшие вперёд, молодые в хвост.

Саныч черпал и приговаривал. Слов они не понимали, интонацию понимали полностью, и от этого очередь шла быстро и никто не лез.

Один из молодых, который три дня назад всадил болт в наши ворота, подошёл последним и постоял, глядя в котёл. Саныч посмотрел на него, потом на дно котла, потом молча наскрёб ему полторы порции.

Толстый принёс из своих мешков кусок сыра размером с кулак и положил Санычу на ящик. Ничего не сказал и ушёл.

– Слушай сюда, – сказал Саныч мне между заходами. – Ты им хлеба не давай.

– Почему?

– Потому что хлеб у нас на дикой закваске и его мало. Дай кашу и добавку. Добавка дороже хлеба.

Добавку они брали все.

Трассу разбили на захватки.

Двести пятьдесят метров разделили на тридцать два участка примерно по восемь метров, и каждому досталось своё. Считал Стас, отмерял Гера, колышки бил молодой дворф с доской, у которого, как выяснилось, доска была для записи: он вёл счёт участков углём.

Гера пошёл бригадиром. Бригадиром он ходил и на Земле, и слышно его с любого конца трассы.

Командовал он жестами и матом. Жесты работали. Мат тоже, судя по всему, работал, потому что дворфы на него не обижались и вообще, кажется, считали его частью технологии.

Через час канава пошла.

Звук у тридцати двух лопат оказался неожиданный. Я ждал шума, а вышел ритм: земля, отвал, шаг, земля. Тридцать две лопаты не попадали друг в друга, и от этого по всей трассе шла волна, туда и обратно.

Гера ходил вдоль и вмешивался.

– Э! Э-э-э! Куда отвал кидаешь? Ты его через час обратно в канаву ссыплешь. На ту сторону кидай. На ту!

Дворф смотрел на него снизу вверх и не понимал ни слова.

Гера взял у него лопату, откинул две порции куда надо, вернул её и ткнул пальцем. Дворф кивнул и дальше кидал правильно.

Через полчаса на ту сторону кидала вся трасса.

– Тём, – сказал Гера, вернувшись. – Они нормальные.

– В смысле?

– Ну в смысле работают. Я боялся, будут пальцы гнуть. А они пришли и копают.

На четвёртой захватке пошёл камень. Плитняк, слоями, и на нём лопата вставала намертво.

Двое ушли за ломами, вернулись, и дальше камень они выламывали пластами, подрубая снизу. Стас полчаса стоял и смотрел, потом сказал, что понял, почему у них кирки короткие.

Я тоже понял. Бить надо часто и вниз, и в узкой канаве длинной киркой не размахнёшься.

Тридцать два дворфа на двухстах пятидесяти метрах – это сплошная линия работы, и смотреть на неё было приятно так, что я поймал себя на том, что стою и любуюсь.

А потом Саныч встал рядом и всё испортил.

– Петрович.

– Ну.

– Ты им как платишь? За день или за метр?

– За день.

Саныч затянулся и ничего не сказал.

– Что?

– Ничего. – Он посмотрел на трассу. – Ты пойди глянь на дальний конец. Ногами сходи, отсюда не увидишь.

Я сходил.

На ближнем конце, где стоял Гера, копали в полную силу. На среднем – нормально. А на дальнем, за поворотом берега, где Геру не видно и не слышно, четверо копали в такой манере, какую я видел последний раз на Земле, когда подрядчик клал плитку по договору с почасовкой.

Филонить они не филонили. Работали так, чтобы хватило до вечера.

Я постоял, посмотрел и пошёл обратно.

– Ну? – спросил Саныч.

– Я дурак.

– Молодой ты, – сказал Саныч. – Дурак бы не пошёл смотреть.

Славик поймал меня на полпути к трассе.

– Я говорил.

– Ты не говорил.

– Я думал, – сказал Славик. – Это то же самое, только