Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Славик.

– Что? Я тебе скажу, как это называется. Это называется дневная ставка на земляных работах без нормы выработки. У нас за такое на старом заводе главного инженера сняли.

– Сняли за плитку.

– За плитку и за дневную ставку, – сказал Славик. – Плитка была следствием.

Хёгни я нашёл у верхнего колышка.

– Разговор.

– Говори.

– Плата за день не пойдёт. Плачу за метр.

Он отложил лом.

– Договорились по-другому.

– Договорились. И я договор не ломаю. – Я показал на трассу. – За сегодня заплачу как обещал, по двадцать два на брата, за полный день. А с завтра плачу за метр готовой канавы. Профиль метр на метр, дно чистое, стенка не сыплется. Принимаю сам.

– Сколько за метр?

Тут я не спешил.

Восемь дней, двести пятьдесят метров, семьсот четыре гвоздя в день – это выходило около двадцати двух гвоздей на метр. Столько платить я не собирался, потому что за метр они пойдут быстрее, чем за день, и восьми дней им не понадобится.

– Восемнадцать.

– Двадцать пять, – сказал Хёгни.

– Двадцать.

– Двадцать два.

– Двадцать, и я чиню весь ваш инструмент, пока вы тут стоите. Кирку, лопату, лом, что принесёте. Правлю, насаживаю, завариваю.

Хёгни помолчал.

– Заточка тоже?

– Заточка тоже.

– Двадцать, – сказал он и протянул руку.

Рука у него была короче моей и шире вдвое.

Он собрал артель у костра и объяснил новые условия сам.

Я стоял в стороне и не понимал ни слова, но всё понял по звукам. Сначала шёл голос Хёгни, без нажима и без пауз. Потом гул. Потом один голос из задних рядов, недовольный. Потом снова Хёгни, коротко. Потом смех, и гул кончился.

Стас подошёл сбоку.

– Тём, он им что сказал?

– Что теперь платят за метр.

– Нет, в конце. Там было что-то короткое, и все заржали.

Этого я так и не выяснил.

Зато выяснил другое: после разговора четверо на дальнем конце начали копать так же, как на ближнем. И к вечеру я понял, что восьми дней нам не понадобится.

Инструмент чинить начали в тот же вечер, потому что я обещал.

Хёгни принёс восемь кирок и три лопаты. Кирки были сбиты, две с треснувшими проушинами, у одной жало сработалось до половины. Черенки на лопатах болтались в насадке.

Рустам работал у ворот, при лампе, и вокруг стояло полтора десятка бород.

Треснувшие проушины он заварил, кирки насадил заново на распаренные клинья, жало наплавил и заточил на камне. С лопатами повозился дольше: у них полотно деревянное, окованное, и оковка на двух отошла по заклёпкам.

На заклёпках он и сорвался.

– Артём Сергеевич, – сказал Рустам, что означало, что дело плохо. – Заклёпки медные.

– И что?

– А то, что таких у нас нет. Есть стальные.

– Ставь стальные.

– Дерево лопнет через месяц. Сталь жёстче.

В итоге он поставил стальные, но с медными шайбами из обрезка трубки, и объяснил Хёгни жестами, что через месяц надо смотреть. Хёгни понял с первого раза и сказал, что смотреть будет.

К одиннадцати вечера весь инструмент артели стоял у ворот в ряд, наточенный.

Утром они это увидят, и это будет стоить дороже двадцати гвоздей за метр.

Расчёт делали в сумерках.

Славик сел на ящик с тетрадью, я стоял рядом, Хёгни напротив. Дворфы подходили по одному, называли себя, Славик отсчитывал двадцать два гвоздя и клал в подставленную ладонь.

Считал он вслух и по-русски, и к десятому половина артели уже понимала русские числа до двадцати двух.

Гвозди они убирали по-разному. Кто в кошель, кто в шапку, кто заворачивал в тряпицу. Один, самый молодой, сунул в карман и всю дорогу до костра шёл, придерживая карман рукой.

Когда закончили, Славик протянул тетрадь Хёгни.

– Распишись.

Хёгни посмотрел на тетрадь, взял карандаш и поставил в углу знак: короткий значок в три черты с крючком, такой же, как на его бляхе.

Я наклонился и посмотрел на бляху ещё раз.

Знак на ней был тот же, а вокруг шли буквы, и тут до меня дошло очевидное, о чём я за восемь дней ни разу не подумал.

Я не умею читать.

Ни вывеску, ни бумагу, ни договор, ни то, что писарь про нас записал на своей восковой доске. Говорить я научился за вечер. Читать не научусь, пока не сяду и не выучу. А сидеть и учить мне некогда: канава.

– Стас.

– Ну?

– Твой словарь. Буквы туда тоже пиши.

Семьсот четыре гвоздя ушли за двадцать минут.

У костра потом было слышно, как они их пересчитывают. Тридцать два бородатых мужика сидят у огня и по одному перекладывают гвозди из ладони в ладонь, и звук стоит такой, будто кто-то долго и медленно перебирает мелочь.

Стас сходил посмотреть и вернулся озадаченный.

– Тём, они их не в кучу складывают. Они их в ряд выкладывают на тряпку и смотрят.

– На что смотрят?

– Что одинаковые.

[ image14 ]

Я вспомнил дворфа с консервной банкой, который на второй день мерил скобой закатанный шов, и понял, что это одно и то же.

– Тём, – сказал Славик, закрывая тетрадь. – Ты понимаешь, что мы сегодня заплатили за работу тем, что у нас лежало в углу и мешало ходить?

– Понимаю.

– А ты понимаешь, что этот угол теперь стоит дороже станка?

Я посмотрел на него.

– Договаривай.

– Я весь вечер считал. – Славик поправил очки. – Гвоздь тут делает кузнец, двести штук в день, и все кривые. У нас на складе лежит примерно три с половиной тысячи одинаковых. Это семнадцать кузнечных дней. И это только гвозди. А ещё у нас есть шайбы, гайки, болты, саморезы, шурупы и заклёпки, и всё это тут делают руками поштучно.

– И что?

– И то, что богатыми нас сделает совсем другое. Нам нужна проволока и штамп.

К пяти вечера на трассе стало тихо.

Тихо стало не потому, что устали. Просто дошли до того места, где надо перекладывать отвал через ручей, и вся артель встала и полчаса это обсуждала, вся разом, все тридцать два, перекрикиваясь через канаву.

Смотреть на это было отдельное удовольствие, понятное всякому, кто хоть раз сдавал объект.

Потом они перестали орать, четверо ушли за досками к нашему забору, спросили жестами, можно ли, я разрешил, и