Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Гера рассказал, как он однажды съел спор на двенадцать беляшей и выиграл.

Рустам не рассказал ничего, но сидел с нами до конца, а это у него та же история.

Стас показывал дозорным телефон. Он крутил им видео с прошлого корпоратива, где Гера танцует, и дозорные смотрели на движущуюся картинку молча и очень серьёзно, а на самого Геру поглядывали с новым уважением.

Рустам чинил себе ботинок. Подошва у него отошла по носку, и он клеил её тем, что нашлось в цеху, а сверху прихватывал проволокой через просверленные дырки.

Саныч курил и молчал.

Я ел горячий хлеб и думал, что мы тут, похоже, надолго и что расклад у нас не худший из возможных.

Рустам отложил ботинок и поднял голову.

Он сделал это раньше всех и без причины: смотреть было не на что.

Потом наверху загремело.

Загремело так, будто по кровле цеха уронили что-то очень большое, и профнастил прогнулся сразу в двух местах.

Мы все подняли головы.

На крыше сидел дракон.

[ image10 ]

________________

Вот так вот и бывает. Сидишь, никого не трогаешь и тут БАЦ. Дракон.

Нравятся ли Вам такие вставки картинок? Буду рад обратной связи!

Он сидел на коньке, боком к нам, и профнастил под ним просел в двух местах.

Первое, что я подумал: кровля.

Ни дракон, ни господи, ни бежим. Кровля. Профнастил у нас лежит по деревянной обрешётке с шагом восемьдесят сантиметров, обрешётка по стропилам, и держит оно снег и одного человека, если он идёт по прогонам и не топчется.

На дракона оно рассчитано не было.

– Тём, – сказал Гера одними губами. – Он большой.

Отвечать я не стал.

– Он оч-чень большой.

– Гера, помолчи.

Огромным он казался только в первый день над полем. В длину метров восемь вместе с хвостом, в холке мне по грудь, если поставить на землю. Крылья сложены. Чешуя грязно-бурая, местами с зеленью, брюхо светлое. На левом крыле дыра в перепонке размером с ладонь, старая, заросшая по краю.

Он повернул к нам голову и посмотрел вниз.

Глаза у него были маленькие, янтарные, и в них не было ни ярости, ни ума, ни ужаса. В них было любопытство и жадность в равных долях. Такими глазами на тебя смотрит чужая собака, пока ты ешь на лавочке.

За воротами дворфы вели себя странно.

Они не бежали. Они встали, все двенадцать, лицом к цеху, и стояли неподвижно. Дозорный, который сидел со светильником, накрыл его полой куртки, и лагерь стал тёмным.

Никакой паники. Ни одного крика.

– Тём, – сказал Стас сбоку. – Они не боятся.

– Боятся. Просто знают, как надо.

Так стоят, когда мимо идёт чужая собака без поводка: не убегать, не смотреть в глаза, не блестеть.

Дальше он занялся делом.

Дело у него было простое: он ковырял когтем конёк. Подцеплял край листа, тянул, лист хрустел и отходил, и дракон наклонял голову и смотрел, что там под ним.

– Он нам крышу разбирает, – сказал Славик.

– Вижу.

– Тём, он нам крышу разбирает.

– Славик, я вижу.

Что делать, я не знал.

Стрелять было нечем, и стрелять я бы не стал. Пугать? Вопрос, чем пугают дракона и не станет ли хуже. Ждать? Он за час раскатает нам полкровли.

Рустам сходил в цех и вернулся с болгаркой.

– Ты чего? – спросил я.

– Звук.

Он поднял её над головой, выжал курок и дал длинную. Диск свистнул на холостых, звук пошёл резкий, металлический, и все шестеро зажмурились, кроме Рустама.

Дракон вздрогнул всем телом.

Испуга в этом не было. Вздрогнул он так, будто рядом уронили железо, и посмотрел на Рустама с новым интересом.

– Не помогло, – сказал Стас.

– Помогло, – сказал Рустам. – Он теперь на меня смотрит.

А потом он увидел нержавейку.

Лист нержавейки, миллиметр, метр на два, стоял у стены под навесом со вчерашнего дня: Рустам его вытащил под будущий заказ и не убрал. Луна выползла из-за облака, лист поймал свет и блеснул.

Дракон замер.

Он вытянул шею, наклонил голову набок, потом на другой бок, и стало окончательно понятно, кто у нас на крыше. На крыше у нас сидела сорока весом в полторы тонны.

[ image11 ]

Он сошёл с конька, спустился по скату на брюхе, сминая листы, спрыгнул во двор и приземлился в четырёх метрах от Славика.

Земля стукнула. Не дрогнула, не задрожала: именно стукнула, снизу в подошвы, как бьёт по ногам, когда рядом кладут плиту. Пыль и труха со двора встали стеной и пошли на нас, и я поймал ртом песок.

Славик не побежал. Он потом три дня объяснял, что не побежал сознательно, и мы соглашались.

Дракон дошёл до стены, взял лист зубами за угол, потянул на себя и уронил.

Лист загремел. Дракон отскочил и зашипел на него.

Потом подошёл снова, взял аккуратнее, поднял, зажал в передних лапах и оттолкнулся.

Взлетал он тяжело, с трёх заходов, обдав нас пылью и сеном со двора. Мы стояли и смотрели, как в темноту над полем уходит миллиметровый лист нержавеющей стали площадью два квадрата.

– Шестьсот десять килограммов было, – сказал Славик в темноту. – Стало пятьсот девяносто четыре.

Страшно стало через минуту после того, как он улетел.

Пока он сидел на крыше и ковырял конёк, я думал про кровлю, про саморезы и про то, где взять лист взамен. А когда он поднялся над забором и накрыл нас тенью, у меня отнялись ноги, и я стоял и ждал, пока они вернутся.

Гера сел на корточки прямо во дворе.

– Тём.

– Что.

– Он мне на голову дунул.

– Он крыльями махал.

– Всё равно, – сказал Гера. – Я такого не заказывал.

Стас крутил телефон в руках. Снять он ничего не успел, и это его расстроило сильнее, чем всё остальное.

Один Рустам стоял как стоял, с болгаркой в опущенной руке.

– Ты чего не испугался? – спросил его Стас.

– Испугался.

– А по тебе не видно.

– И хорошо, – сказал Рустам.

Имя ему дал Саныч.

Это случилось через минуту, когда все выдохнули и заговорили одновременно.

– Гоша это, – сказал Саныч.

– В смысле?

– В прямом. У меня сосед