Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Хозяин был эльф, на вид лет сорока. Сколько ему на самом деле, я гадать не стал. Товар лежал на прилавке под холстиной: светильники, грелки, что-то для скота, замки.

Гриша перекинулся с ним парой слов, и хозяин снял холстину.

Светильник я взял в руки первым. Камень с ладонь, обточенный, с процарапанным контуром, знакомый до последней царапины.

– Спроси, сколько ходит без мага.

Стас спросил. Хозяин ответил длинно.

– Говорит, месяц. Потом гаснет, и надо нести резчику, перечертить.

– А если не перечерчивать?

– Говорит, будет гореть тускло и греться. Потом треснет.

Хозяин взял светильник у меня из рук, положил ладонь сверху и постоял так секунды три.

Камень засветился белым, без мерцания. Не ярко: как лампочка на сорок ватт, только без нити и без тени от неё.

В ту же секунду по левой руке от локтя до пальцев прошло онемение, будто отсидел её на локте, и держалось оно, пока хозяин не убрал ладонь.

Отнял ладонь – отпустило.

Списать было на что. С шести утра на ногах, лямка сумки на плече, и ел я последний раз в дороге.

Гриша на обратном пути к двери объяснил мне устройство товара, и объяснил он его толково, как всякий, кто сто раз это продавал.

– Черта, – сказал он и провёл пальцем круг в воздухе. – Внутри знаки. Знаки говорят что, сколько и как долго. Черта говорит, где.

– А светится с чего?

– С того, кто трогает. Или с жилы, если стоит на жиле. Черта сама пустая, в ней ничего нет.

– А почему на камне?

– Камень дешёвый, – сказал Гриша. – Сталь лучше держит, но сталь дорогая. Железо не годится вовсе, в железе гаснет.

– А если серебро?

Гриша посмотрел на меня уважительно.

– Серебро самое лучшее и самое дорогое. У короны такие есть, у нас нет.

На словах про замкнутый круг мне вспомнился мост.

Линия по центральному пролёту, вырезанная на всю длину и сомкнутая сама на себя. И шов между плитами тракта, в три миллиметра, с тёмным стеклом внутри. Мост стоит тысячу двести лет без раствора и без трещины, и в колее между камнями не растёт трава.

Спрашивать об этом Гришу я не стал.

Остальное запомнил дословно. Камень слабо, сталь хорошо, железо глушит, серебро течёт. Знаки – параметры. Черта – форма. Питание – снаружи.

Это была не магия. Это была схема, и в схеме этой не хватало только одного: точности.

Стас в это время склонился над прилавком и разглядывал линию.

– Тём.

– Ну?

– Она гуляет.

– Знаю.

– Нет, ты глянь. – Он показал пальцем, не касаясь. – Тут ширина полмиллиметра, а тут ноль восемь. И глубина плавает. И на повороте он два раза прошёл.

Хозяин смотрел на нас без выражения.

Стас спросил его через Гришу, почему линию не делают одинаковой.

Ответ переводили в два приёма, и вышло примерно так: одинаковой линию не сделает никто, потому что руку ведёт человек, и человек дышит. Хороший резчик держит десятую долю. Великий держит двадцатую и умирает богатым.

– А если бы держал сотую? – спросил Стас.

Хозяин посмотрел на него и сказал одно слово.

– Что он сказал?

– Он сказал: тогда не гасло бы, – перевёл Гриша и почему-то оглянулся на дверь.

Из лавки мы вышли молча и молча дошли до конца улицы.

– Тём.

– Молчи.

– Я просто...

– Стас. Молчи до дороги.

Мы дошли до дороги. Сели на бревно у коновязи. Рустам купил три кружки пива по пять резаней, расплатившись пятнадцатью гвоздями, и это была наша первая покупка в этом мире.

Пиво было тёмное, густое, с горчинкой, и после него разговаривать стало легче.

– Теперь говори.

– Тём, мы можем резать сотую, – сказал Стас тихо и очень быстро. – Мы можем резать пятитысячную. Лазер даёт пятно двадцать микрон. Мы можем нарезать этих камней сто штук за смену, и все будут одинаковые.

– Знаю.

– И они не будут гаснуть.

– Знаю.

– Тём, ты понимаешь, что...

– Стас. – Я поставил кружку. – Я понимаю больше твоего. Поэтому сядь и слушай.

Он сел.

– Первое. Никому. Ни слова, ни намёка, ни при Грише, ни при Тамми, ни при Хёгни. Второе. Пока не сделаем – не считаем. Третье. Когда сделаем, сначала думаем, кому это можно показывать, и только потом показываем.

– Почему?

– Потому что в лавке хозяин на твой вопрос оглянулся на дверь.

Стас подумал и кивнул.

Рустам за всё это время не сказал ни слова, но пиво допил первым и пошёл за второй кружкой, и мне это показалось знаком одобрения.

Перед выходом я купил одну вещь, нарушив собственный запрет.

Дешёвый светильник, самый плохой в лавке, с треснувшим краем и с линией, которую резчик явно тянул на похмелье. Отдал за него сорок гвоздей и не торговался, потому что торговаться было некогда: Стас уже держал его в руках и смотрел на меня такими глазами, что дешевле было заплатить.

Славику я сказал, что это расходы на разведку.

Славик записал в тетрадь отдельной строкой: образец, сорок.

Из города выходили в темноте, с фонарём.

Фонарь дал Гриша, за резань, с возвратом в следующий приезд. Свеча под слюдой, никакой магии.

Шли по улице вниз, к воротам. Тамми вёл пони, Рустам шёл замыкающим, Стас нёс светильник за пазухой и каждые двадцать минут его щупал.

Считал я на ходу, и считалось хорошо.

Пуд муки восемь резаней. Мешок крупы двенадцать. Кружка пива пять. День подмастерья двадцать две. Гвоздь на рынке две.

Две.

Мы платили артели по одной, считая гвоздь за резань, и это была честная цена по слову Хёгни. А на рынке в тридцати километрах отсюда за такой же гвоздь просят две, потому что здесь он редкость, а там, у нас, он лежит в ящике и мешает ходить.

Выходит, бедные мы только на бумаге. Считать в здешних деньгах мы пока не умеем, и это единственное, чего нам не хватает.

На выходе из города, у последнего ряда, где торгуют с земли всякой мелочью, я и увидел.

Лоток был крохотный, кусок мешковины на камнях. На мешковине лежала всякая всячина: пряжки, кольца, обломки, старая подкова.

И в углу, отдельно, на чистой тряпице, в один ряд, шляпка к