Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Лебёдка, – сказал Славик от двери. – Полторы тонны. Больше у нас нет.

– На первых проходах хватит. Дальше барабан от токарки.

Список получался длинный, и в нём всё было решаемо, кроме первого пункта.

Первым пунктом стояла волока.

К волоке я подступался всё утро и всё утро упирался в одно.

Волока – это шайба из очень твёрдого материала с отверстием сложной формы.

Отверстие у неё в четыре части. Сверху входной раструб, куда заходит смазка. Ниже рабочий конус, в котором металл обжимается. Потом калибрующий поясок, короткий, миллиметра полтора, который и задаёт размер. Внизу выходной раструб, чтобы проволока не тёрлась о край.

Углы там важны до градуса. Слишком крутой конус – металл рвётся. Слишком пологий – трение растёт, волока греется и садится.

Материал нужен твёрже стали, которую тянешь, и намного.

– Из чего делать будем? – спросил Рустам.

Я сходил в инструменталку и принёс коробку.

В коробке лежали твердосплавные пластины. Квадратные, четырёхгранные, двенадцать на двенадцать, толщиной четыре миллиметра, шестьсот сорок штук, каждая с четырьмя режущими кромками и с отверстием посередине под крепёжный винт.

Рустам взял одну и посмотрел на просвет.

– Тём.

– Что?

– У неё уже конус.

[ image17 ]

Так и было.

Отверстие в пластине под винт делают с зенковкой, чтобы головка винта села заподлицо. То есть конус там уже есть, и сделан он на заводе, машинно, и симметрично.

Оставалось довести его до нужной геометрии и вывести поясок.

Я стоял и перебирал в голове всё, из чего это можно сделать.

Закалённая сталь протянет метров десять и сядет. Подшипниковая ШХ пойдёт чуть дольше и тоже сядет. Чугун раскрошится. Камень не удержит размер.

Нужен твёрдый сплав, а твёрдый сплав на этой планете есть в одном месте, и место это в двадцати шагах от меня, в железном ящике, под замком, который вешал Славик.

Рустам возился с первой пластиной три часа.

Твёрдый сплав не берёт ни сверло, ни надфиль, ни шарошка. Его берёт только алмаз, и алмазный инструмент у нас был: круг для заточки резцов и коробочка алмазных надфилей, которые Саныч хранил отдельно от всего, потому что они стоили как половина токарки.

Рустам работал алмазным конусом на бормашинке, на малых оборотах, с водой. Каждые двадцать минут он останавливался, продувал, смотрел на просвет и мерил.

Мерил он проволочками. Загонял калиброванную проволоку в отверстие и смотрел, где та встаёт.

Микрометра у нас два, и оба стрелочные, и оба врут в третьем знаке, и Рустам им обоим не верит с прошлой весны. Поэтому мерил он сравнением: вот эта заходит, вот эта нет, значит, между ними.

За три часа он снял с конуса, наверное, полторы десятых миллиметра.

Гера подходил трижды. В первый раз спросил, долго ли. Во второй раз постоял. В третий раз ушёл молча и больше не подходил.

Пыль от алмаза шла серая, и Рустам её каждые десять минут смывал водой из бутылки, потому что вдыхать её нельзя.

– Восемь и восемь, – сказал он через три часа. – Больше не сниму, поясок уплывёт.

– Восемь и восемь это первый проход?

– Первый.

Саныч над алмазными надфилями стоял всё это время и рассказывал.

– У нас на старом заводе такие в сейфе лежали. Один комплект на цех, под роспись, и роспись эта была у главного технолога.

– И что?

– И то, что в девяносто четвёртом их спёрли, – сказал Саныч. – Вместе с сейфом. Сейф был на четыреста кило, унесли вчетвером, через забор. И до сих пор непонятно, как.

– А нашли?

– Нашли. Через месяц, на приёмке цветмета. Сейф нашли. Надфили нет.

Рустам на это ничего не сказал, но надфиль после работы убрал в свою коробку, а коробку унёс к себе.

Печь сложили к обеду.

Это была яма. Обычная яма в земле, обмазанная глиной, с каналом сбоку, в который Славик вывел шланг от компрессора через редуктор и вентиль.

Компрессор дал такой обдув, что уголь в яме через десять минут вышел на белое свечение, а Гера отскочил и сказал, что это уже не костёр.

Копали её вдвоём с Герой, полтора часа. Яма вышла по колено, диаметром метр, с наклонным каналом сбоку.

Глину брали с того же обрыва, что и на печку, месили с песком и соломой, обмазали изнутри в два пальца и сушили малым огнём час.

Шланг от компрессора Славик завёл через редуктор и вентиль, потому что пускать на яму давление в шесть атмосфер он отказался наотрез и был прав.

Уголь у нас был свой, из бункера, мешок с зимы: остатки того, чем когда-то топили сторожку.

Первый пуск обдува Гера дал сразу на четверть оборота вентиля.

Из ямы вылетел столб искр метра на два, Гера сел на землю, а уголь вышел на белое за десять минут вместо получаса.

– Прикрути, – сказал Рустам.

– Так красиво же!

– Прикрути.

Отжиг делали так: пруток в яму, довести до вишнёво-красного, вынуть, положить в сухой песок и накрыть. Остывать он должен медленно, часами, и остывал он до вечера.

Пока он остывал, Рустам собирал стан.

Стан у него вышел простой до неприличия. Швеллер, приваренная к нему обойма под волоку, упорная плита, и в двух метрах – лебёдка, притянутая к стене цеха анкерами.

Клещи для захвата он сделал сам, из двух обрезков и болта. Губки насёк напильником.

Смазку взяли ту, что была: солидол пополам с графитом из старого карандаша, которым размечают по металлу.

Саныч на это посмотрел и ушёл в бытовку. Вернулся он с куском хозяйственного мыла и с банкой, в которой у него хранилось что-то белое.

– Известь, – сказал он. – С той стройки, где мы забор ставили. Мыло с известью держится на прутке лучше твоего солидола, и в волоке не горит.

– Саныч, а откуда ты это знаешь?

– Оттуда, сынок, что я на этом заводе работал, когда у нас ещё волочильный участок был. Его в две тысячи третьем порезали на металл.

Он сказал это без выражения и пошёл ставить чайник.

– Мыло надо, – сказал Саныч, глядя на это.

– Мыла у нас четыре куска.

– Значит, солидол.

Обойму под волоку Рустам выточил из обрезка круга сорок, с посадкой под пластину и с прижимной планкой на двух винтах. Пластина в ней сидела насухо, без люфта, и вынималась