Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Одну волоку Рустам делал три часа.

Одиннадцать волок – это четыре дня, если он не будет спать вообще.

Я пересчитал ещё раз и получил то же самое. Потом пересчитал третий раз и понял, что считаю уже без всякого дела. Просто чтобы не думать о другом.

На верстаке рядом с мотком лежал купленный светильник.

Стас притащил его сразу, как вернулись, и с тех пор он лежал под лампой, и Стас каждый вечер над ним сидел.

Он его не трогал руками. Он его срисовывал: линию за линией, по клеточкам, с лупой, и уже третий лист.

Работал он тем же способом, каким чертят деталь с натуры, когда чертежа нет и взять его негде. Сетка, точки, соединить, проверить.

Разница была в том, что деталь с натуры можно померить штангелем, а тут всё держалось на глазах и на лупе.

– Не идёт?

– Идёт. – Стас показал лист. – Смотри. Я вчера думал, что это петля с завитком. А это не завиток. Это два круга, которые пересекаются, и внутри у них общая область.

Я посмотрел.

Он был прав. То, что я принял за один контур, оказалось двумя, наложенными друг на друга.

Пока я держал лист, в левой ладони отдалось коротко, будто задел локтем угол. Светильник при этом лежал на верстаке и не светился: до него никто не дотрагивался.

Ладонь я потом всё-таки размял и посмотрел на неё.

Третий раз за неделю, и все три раза левая. Спал я эту неделю по пять часов, ел когда придётся, и таскал на плече сумку с той же стороны.

Схожу к врачу, решил я. Как только у нас появится врач.

– Стас.

– Ну?

– Дорисуй до конца, потом покажешь.

– А потом что?

– А потом ничего. – Я положил лист на верстак. – Потом сядешь и нарисуешь то же самое в программе. Один раз. И больше руками к этому не притронешься.

– Тём, у нас генератор.

– Час генератора на это найдём. Славик.

– Ну?

– Дай ему час ночью, когда все спят. И сам стой у щитка. Ни одной лишней лампочки в цеху, ни компрессора, ни точила.

Стас посмотрел на меня и молча полез в шкаф за ноутбуком, которого не касался восемь дней.

Он кивнул и остался сидеть.

Утром Рустам сказал, что делать одиннадцать волок необязательно.

– Как?

– Промежуточные не нужны точные. Точная нужна последняя. – Он положил на верстак три пластины. – Остальные грубые. Ставим больший обжим, качество не смотрим, поверхность потом уходит. Три штуки в день сделаю.

– А поясок?

– На промежуточных поясок вообще не нужен. Нужен только на последней.

Я сел на ящик и посидел молча.

Весь вечер я это придумывал и не придумал. Придумал тот, кто за неделю сказал в общей сложности слов пятьсот.

– Рустам.

– Да?

– Спасибо.

– Не за что, Артём Сергеевич.

Так он зовёт меня, когда дело серьёзное, и за неделю это случилось второй раз.

Утром работа шла своим ходом: артель на трассе, Рустам на стане, Гера на перегибах.

Проволоку тянули с семи. Рустам поставил вторую волоку, восемь на семь и четыре, и она пошла с первой попытки, потому что теперь мы знали всё, чего не знали вчера: чистить, мазать, греть, тянуть плавно.

Славик к девяти сидел на ящике и вёл счёт метрам, и метры ему нравились.

– Сто двадцать, – сказал он. – Тём, сто двадцать метров.

– Какой волоки?

– Восьмёрки. Семь и четыре сейчас пойдёт.

Гера на перегибах работал молча и в одном темпе, чего за ним отродясь не водилось.

К десяти на дороге показалась телега.

Телега была одна, запряжённая мохноногой лошадью, и шла она от Трёх Бочек, то есть с юга. На телеге сидел один.

Славик посмотрел из-под руки и сказал, что телега пустая, и что это плохо.

– Почему плохо?

– Потому что пустая телега едет за грузом. Значит, кто-то собрался что-то у нас увезти.

Я вышел за ворота.

Он остановился шагах в двадцати, слез и пошёл пешком, ведя лошадь в поводу. Немолодой дворф, борода с проседью, руки в старых ожогах, кожаный передник свёрнут и лежит на телеге сверху.

Я его узнал раньше, чем он подошёл.

Двадцать минут назад по моим ощущениям и два дня назад по календарю я стоял у столба и смотрел, как он делает гвоздь за двадцать пять секунд.

Он поставил ногу на колесо, снял с телеги свёрнутый передник и положил обратно. Руки у него были в старых ожогах до локтя, и ногти на правой сбиты все до одного.

– Ты, – сказал он.

– Я.

Он оглядел из-за моего плеча двор, цех и опору с драконом, и вернулся глазами ко мне. Смотрел он не как приезжий на диковину. Смотрел, как мастер, который пришёл посмотреть на чужой горн.

– Кто тебе сказал, где мы? – спросил я.

– Все говорят.

Лошадь у него была в мыле. От Бочек он гнал её, а не ехал.

Потом достал из кармана гвоздь.

Наш. Машинный. Один.

– Я кузнец из Бочек.

________________

Понравилось? Поставь лайк или поделись историей с другом! Большая часть читателей не лайкают, не становись хитрым гоблином!

Он стоял в двадцати шагах от ворот и ждал, что я скажу. Лошадь за его спиной поводила боками и остывала.

– Знаю, – сказал я. – Я у тебя стоял два дня назад. У столба, с двумя своими.

– Стоял, – согласился он. – Трое вас было. Молодой записывал.

По-людски он говорил тяжело. Слова подбирал заранее, по два и по три вперёд, и слышно было, как он их переставляет перед тем, как выпустить. Ударения гуляли у него сильнее, чем у Хёгни.

– Ондри, – сказал он и стукнул себя костяшкой в грудь. – Подсечка.

– Артём.

– Артём, – повторил он. Со второго раза вышло почти правильно.

Славик появился у меня за плечом и первым делом посмотрел на телегу.

Борта у неё были высокие, сверху лежала мешковина, и под мешковиной угадывалось что-то короткое и тяжёлое: задняя ось просела заметнее передней.

– Тём, – сказал Славик