Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Какой эталон?

– Гвоздь.

Я посмотрел на него и не понял. Он снял очки, и по тому, как он их снял, стало ясно: понял он это давно и ждал, пока спросят.

– Кузнец кладёт двести гвоздей в день, и все они разные. Ты первый в этом мире, у кого тысяча штук одинаковых. Такая тысяча сама себе гиря.

Считать сели втроём.

Тысячу гвоздей мы отсчитали десятками, в две руки, и считал Славик, а Стас и Гера подавали.

На шестой сотне Гера сбился. Славик велел начинать с шестой сотни, а не с начала.

На восьмой сотне сбился Славик, и тогда начинали заново уже все.

Заняло это сорок минут.

Тысяча легла на одну чашку. На другую пошло железо: обрезки, куски круга, огрызки полосы, которые добавляли и убирали, пока коромысло не встало.

Потом этот противовес Рустам обточил, просверлил и повесил на него бирку с выбитым кружком.

– Это и есть пуд, – сказал Гера.

– Это не пуд, – сказал Славик. – Это тысяча наших гвоздей. Пуд у них, а это у нас.

Он записал вес в тетрадь и подчеркнул дважды.

– Как писать будем?

– Мешком, – сказал Славик. – Мешок это тысяча гвоздей. У них пуд, у нас мешок, а как на самом деле узнаем потом.

По-нашему в мешке выходило без малого полпуда. Сколько выходило по-местному, не знал никто.

Толстый пришёл на двадцать пятый день, к полудню, и пришёл один.

Я узнал его не сразу. Единственный толстый дворф из тридцати двух. Толстый от пива. Копал он у нас с восьмого дня по четырнадцатый, на расчёте пересчитывал свою горсть дважды и выбирал из неё один гвоздь за отворот. Ушёл он с артелью одиннадцать дней назад.

Пришёл он с мешком за спиной и встал у ворот, не заходя.

– Кирка, – сказал он и показал на стену цеха.

У стены с двенадцатого дня стояла лишняя. Тридцать третья, старая, короче прочих, жало сработано до половины, клин самодельный, из щепы, и мы её тогда пересчитали трижды и поставили к стене.

Я принёс её и подал.

Он взял её обеими руками и подержал, не глядя, как берут вещь, которую знают на вес.

Потом повернул, посмотрел на жало против света и потрогал ногтем закалку. Жало было сработано до половины ещё до нас, и закалка легла по тому, что осталось.

Клин из щепы он вынул, осмотрел и вставил обратно тем же концом.

Потом снял мешок и поставил его у моих ног.

– Что это?

– Уголь. Два пуда.

Стас за спиной сказал длинное слово по-русски, и хорошо, что по-русски.

Пуд угля у ворот Бочек идёт двенадцать резаней. Два пуда это двадцать четыре. Дневной расчёт у него был двадцать пять гвоздей. Значит, за закалку он отдал всё, что заработал у нас за день, и нёс это тридцать вёрст на спине.

– Не надо, – сказал я.

Он посмотрел на меня и ничего не сказал, и от этого стало понятно, что глупость я сказал крупную.

– Даром не беру.

Объяснять ему, что закалка входила в цену, было поздно. Она не входила ни во что. Я тогда при всех сказал, что плата никакая, и он это слышал, и после такого сунуть кирку в кучу было можно. Забрать оттуда уже никак.

Уголь я взял.

Саныч вынес ему кружку чая и сыпанул три ложки сахара.

Сахар у нас кончился на семнадцатый день, и я это знаю, потому что Славик вписал его в расход при мне. Откуда он взял эти три ложки, он не сказал.

Пил он стоя, у ворот, и во двор так и не зашёл.

– Артель где? – спросил я.

– В Бочках. Стоим без дела.

– Хёгни?

– Ходит.

Дальше он сказал длинное. Стас разобрал половину, а вторую я достал по смыслу, как тогда с писарем.

Артель без дела живёт своим: кто чинит, кто строит, кто ставит родне сарай, и на этом деле у них у всех одна беда: гвоздь. Кузнечный гвоздь идёт резань, он кривой, и в дерево он идёт не туда, куда бьёшь. Тридцать два дворфа четырнадцать дней смотрели, как мы платим им гвоздями, которые все одинаковые, и вбивали их в чурки по вечерам, проверяя.

– Сколько твоим надо?

Он подумал и посчитал про себя, шевеля губами, и на середине счёта остановился.

– Много.

– Это сколько?

– Больше, чем ты думаешь.

Ушёл он с киркой на плече. В воротах обернулся и посмотрел на цех. Нас в этом взгляде не было.

Скобу я придумал в ту же ночь и назавтра пошёл к Славику за соляркой.

Мешок с гвоздями и мера к нему решают половину. Вторая половина в том, что покупатель берёт мешок закрытым и на слово, и слово должно чем-то держаться.

Длина у нашего гвоздя одинаковая, и рулетка тут не работает. Скоба читает сама.

Скоба режется лазером за минуту, и знак на ней режется той же минутой.

– Час генератора, – сказал я.

– Нет, – сказал Славик.

Разговор этот у нас был десять дней назад и кончился тем, что я назвал цену вслух и получил час.

– Славик, у нас семь марок восемьдесят.

– У нас семь марок восемьдесят и четыре бочки, – сказал он. – Марки кончаются и приходят. Бочки только кончаются.

– Река будет.

– Река не будет.

Он сказал это так спокойно, что я сел.

– Ты считал?

– Я считал в тот день, когда ты мне велел считать. Ты тогда сам и назвал: колесо на пороге даёт девять киловатт, десять в хороший день. Токарка берёт десять одним приводом. Лазер с чиллером двенадцать. Компрессор пятнадцать.

– Лоток. Турбина.

– Тридцать, – сказал Славик. – Тридцать при двухстах шестидесяти пяти установленных. Тём, река тебе даст свет, насос и один станок по очереди. Всё, что у тебя стоит в цеху, она не потянет никогда.

В цеху за нашими спинами стояли две токарки, фрезерный, сварочный пост, компрессор и лазер. За двадцать шесть дней мы включали их все вместе ноль раз.

Левая ладонь на секунду пропала. Я посмотрел вниз. Она была на месте.

Спал я в ту неделю по пять часов и таскал ящик левой.

– Час, – сказал я.

– Полчаса, – сказал Славик. – И я у щитка.