Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Славик. Скажи цифру.

– Четырнадцать марок, – сказал Славик. – За один мешок. За весь день на ряду мы взяли три.

Гера положил ложку.

– Так это что получается.

– Это получается, что ряд нам был не нужен, – сказал Стас.

– Ряд нам нужен, – сказал я. – Через него идёт всё, что не гвоздь.

Ночью я стоял у ворот один, и стоял долго.

Во дворе было светло от камня. Свет ложился на асфальт кругом шагов в десять, и в кругу стояло коромысло с двумя чашками. На левой чашке лежал противовес с биркой.

Саныч курил у стены. В пачке у него оставалось две.

– Сынок.

– Ну.

– Ты сегодня продал первый раз.

– Я в восьмой раз продал.

– В восьмой ты менял, – сказал Саныч. – Гвоздь на крупу, гвоздь на работу, гвоздь на телегу. А завтра тебе дадут серебро и уедут. Это другое.

Он затянулся и показал кружкой на коромысло.

– И эту штуку они у тебя срисуют за зиму.

– Пусть.

– Так и я говорю: пусть. Ты к тому времени уже другое сделаешь.

Телега пришла на двадцать восьмой, к полудню. Приехали на ней трое: возчик и двое из артели, и одного из двоих я знал в лицо.

Молодой из тех четверых, которых Хёгни поднял от костра на переделку в двенадцатый день. Бороды у него до сих пор считай что нет, и лопату он тогда держал обеими руками и не выпускал.

Мешки они взяли два и заплатили сразу, серебром и медью. Деньги считал Славик, а я стоял и смотрел, как в тетради появляется первая строка прихода не в гвоздях.

А через час они вернулись.

Телега встала у ворот. Молодой слез и пошёл к нам быстро, и по тому, как он шёл, я понял, что сейчас будет.

Мешок он поставил на землю и развязал.

– Мало, – сказал он.

Стас перевёл, хотя переводить было нечего.

Пересчитали при всех, во дворе, десятками, в две руки. В мешке было девятьсот шестьдесят два гвоздя.

Тридцать восемь штук.

Я стоял над этой кучкой и считал, где они делись. Считалось плохо, потому что коромысло при Хёгни вставало трижды.

Нашёл Рустам, и нашёл он за минуту.

Он поднял мешок, вывернул его и показал дно изнутри. По шву, там, где мешковина была протёрта и подшита, сидела дыра в палец, и края у неё были свежие.

– Мешок, – сказал он.

Мешки эти мы взяли из бытовки, из-под крупы. Они у нас с первого дня, и латал их до нас кто-то ещё на Земле.

Я отсчитал тридцать восемь из утренней выработки и положил сверху ещё десять.

– За дорогу, – сказал я.

Молодой посмотрел на десять лишних и на меня, и сказал что-то короткое, и Стас на этот раз перевёл.

– Он говорит: считать умеешь.

Они уехали, а я сел на ящик и посидел.

Мера, скоба, бирка на завязке и слово завода на мешке. И всё это провалилось через дырку в старой мешковине, которую никто не догадался посмотреть.

– Славик.

– Уже пишу.

– Что пишешь?

– Мешки в расход. Шить свои, из брезента, и считать их поштучно, как всё остальное.

Брезент у нас был. Два куска от старого тента. На Земле им накрывали металл под навесом, и лежали они в бункере с первого дня, потому что выбросить их Славик не дал.

Шили втроём, вечером, во дворе, под опорой, где от камня светлее всего. Дратву сучил Саныч из распущенной верёвки и вощил её свечкой, иглу Рустам согнул из спицы и заточил на камне. Шило нашлось у Славика в мультитуле, который он до того дня не давал никому.

Первый мешок вышел кривой и с перекошенной горловиной. Второй встал.

Гера шил хуже всех и бросил на третьем стежке. Потом сидел рядом и подавал брезент, и подавал он его так, что удобно было ему одному.

К полуночи у нас было четыре мешка, и на каждом Рустам выбил кружок с чертой прямо по брезенту, через кожаную подкладку.

Саныч сидел ближе всех к опоре. В седине у него тёмного набралось столько, что при свете дня на это уже начинали смотреть.

– Мера, – сказал он в сторону. – Мешок надо было смотреть.

Хёгни явился в темноте, второй раз за двое суток. Телегу нам послал он, значит, в Бочки за эти сутки сходил и вернулся, и по сапогам это было видно раньше, чем он открыл рот.

Он постоял у ворот, посмотрел на брезент в наших руках и на скобу, лежавшую на ящике, и сказал, зачем пришёл.

– Про твой кружок спрашивали.

– Кто?

– Не в Бочках, – сказал рядчик и посмотрел на юг, в сторону тракта.

– Из Вагги спрашивали.

______________

Это была дополнительная глава! Следующая выйдет как и все предыдущие. Вечером.

Воду в канаву мы пустили на двадцать девятый день, в девять утра. К полудню её там не было.

Перемычку в отводе Рустам выбил ломом. Вода пошла бодро, с пеной по кромке.

До сотого колышка она дошла за четыре минуты. До двухсотого шла двадцать. На конце, у уступа, где полагалось стоять колесу, к полудню лежало мокрое пятно в два шага.

Славик прошёл всю трассу обратно, от уступа к реке. Шёл он и считал.

– На входе метр двадцать в секунду по сечению, – сказал он. – На выходе ноль.

– Куда делось?

– В землю.

Артель рыла её восемь дней, и длины в ней двести пятьдесят метров. Профиль метр на метр, уклон три сантиметра на десять метров, и уклон Стас выводил по шлангу с водой, по колышку за раз. Принимал я лично, с рулеткой, и принял все двести пятьдесят.

Земля в отвале лежала рядом. Дёрн сверху, под ним глина, и в глине булыжник от ореха до кулака.

Гера сходил к середине трассы и вернулся с мокрыми по колено штанами.

– На сто двадцатом уходит, – сказал он. – Стоишь, и под сапогом сосёт.

– Сильно?

– Как в ванне, когда пробку выдернул. Только медленно.

Славик отметил сто двадцатый в тетради и пошёл дальше с рейкой.

Канава была вырыта правильно. Канава была вырыта в грунте.

– Течёт