Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Возбудился, – сказал Славик.

Лампу в цеху включил Гера, потому что до выключателя ближе всех стоял он.

Лампа загорелась без просадки и без гула, и это было первое электричество за тридцать два дня, за которое никто не платил соляркой.

Мы стояли в цеху и смотрели на лампочку.

Гера сказал, что она горит ярче, чем от дизеля. Славик сказал, что она горит так же. Гера сказал, что ярче. Стас померил и сказал, что двести двадцать пять, и оба замолчали.

Рустам к лампе не подошёл. Он стоял в воротах и слушал реку.

Смотрели долго, и никто ничего не сказал, и я поймал себя на том, что считаю, сколько она нам стоила: восемь дней артели, двенадцать с полтиной, тринадцать литров, двое суток глины и два подшипника из двухсот четырнадцати.

Саныч подошёл к генератору и положил на него ладонь.

Он стоял так секунд десять и слушал ладонью.

– Гудит правильно, – сказал он. – Сынок, он у тебя ещё нас переживёт.

Потом я велел включить токарку.

– Не дам, – сказал Славик.

– Славик.

– Не дам. Я тебе это на шестнадцатый день посчитал.

– Включай.

Он посмотрел на меня, пожал плечами и пошёл к рубильнику, и спорить дальше он не стал.

Токарка взяла ток на разгоне.

Лампа осела до красного. Звук с реки поменялся и стал тяжёлым. Колесо сбавило, и по лотку стало слышно, что вода перестала совпадать с ходом.

Славик рубанул через три секунды.

Свет вернулся. Колесо пошло обратно на свои десять.

– Девять с небольшим, – сказал Славик в тетрадь. – Как и говорил.

Цифру эту я знал шесть дней. Оказалось, что знать её мало.

Доску мы повесили в цеху в тот же вечер, у щитка, и разграфили мелом на семь столбцов.

Свет, насос, вентиляция и точило идут всегда. Всё остальное по очереди и по записи: кто, что, сколько часов. Сварка с паузами. Токарка от дизеля и только под задачу, названную вслух при всех.

Первую строку в неё вписал Рустам, и вписал он оснастку под вторую гвоздильню.

– А лазер? – спросил Стас.

– Лазер от дизеля, – сказал Славик. – И лазер я тебе буду давать по рукам.

Стас посмотрел на доску и ничего не ответил, и стоял он у неё дольше всех и ушёл последним.

Саныч на доску посмотрел один раз и сказал, что такая же висела у них в первом пролёте, только там её вёл мастер и вёл карандашом, чтобы можно было стереть.

Ночью свет с опоры пропал.

Проснулся я оттого, что во дворе стало темно, и темнота эта была мне уже непривычна: две недели я спал при белом пятне на стене.

Вышел. Опора стояла чёрная.

Гоша сидел не на ней.

Свет стоял на севере, низко, за поворотом рыжего ручья, версты полторы от ворот, и он не двигался. Белая точка на склоне, и вокруг неё слабое пятно на камнях.

Рядом кто-то встал. Я обернулся и увидел Стаса, босиком, в одеяле.

– Он его унёс.

– Вижу.

– Тём, а там что?

– Ручей.

Стояли мы минут десять. Точка не шевелилась.

Пока мы стояли, на тракте встал обоз.

Четыре воза, шедшие с юга, остановились напротив наших ворот и простояли минут двадцать. Мы смотрели на них от цеха, они смотрели на север, на белую точку над ручьём, и никто ни к кому не подошёл.

Потом они тронулись и ушли, и один из возчиков всю дорогу до поворота оглядывался.

– Они завтра будут в Бочках, – сказал Славик у меня из-за плеча. – К обеду.

[ image33 ]

Под утро свет вернулся на опору, и к подъёму Гоша сидел на насесте, подобравшись, и камень лежал у него между лап.

За завтраком выяснилось, что видели это не впервые.

– Я его две ночи назад видел, – сказал Гера. – Я решил, что мне снится.

– И молчал?

– А чего я скажу? Встал ночью, вышел, гляжу: дракон улетел, а фонарь на горе. Я обратно лёг.

Выше нашей опоры в долине нет ничего. Тракт от ворот виден в оба конца на пять вёрст, и ходят по нему каждый день. Семнадцать дней назад наверху загорелся белый огонь, и в Бочках с тех пор спорят, что у нас тут светится. Спорят охотно, потому что спорить про такое приятно и ни к чему не обязывает.

Огонь, который стоит на месте, за две недели делается частью пейзажа и перестаёт стоить разговора. Огонь, который уходит по ночам на север и возвращается к утру, стоит разговора снова.

Мы теперь продаём мешки со своим знаком, и всё, на что смотрит долина, идёт в цену этого знака.

С этим надо было что-то делать, и дело было не в Гоше.

Пошли втроём, после обеда тридцать третьего: я, Стас и Саныч.

Вверх по ручью шагов двести, и это весь ручей. Он выходит из отрога под камнем, идёт по промоине и падает в Гремучую ниже завода. Камни в нём бурые, в подтёках, а сами подтёки на ощупь шершавые.

Вода на вкус железная. Я попробовал и выплюнул, и Саныч на это ничего не сказал.

Скота тут не было и следов его не было тоже. На всём берегу ни одной лепёшки, ни одной тропы, и трава подходит к воде и стоит стеной, нетоптаная.

Саныч шёл медленно и брал камни.

Он взял четыре, потёр их друг о друга, подержал на весу и остановился.

– Бурый железняк, – сказал он. – Я тебе это на третий день говорил.

– Говорил.

– Я тебе говорил про ручей. А тут его выход. Смотри, где сыпется.

Он показал на промоину выше по склону. Там из-под дёрна шёл рыжий пласт, и по нему вниз тянулась осыпь.

– Много?

– Не знаю.

– Саныч.

– Тёма, я наладчик. Я руду видел в кино и в отвале. – Он подумал. – Но она тут наверху. Копать не надо.

Стас отсчитал от ручья до пласта шагами. Вышло сорок.

– Сорок шагов от воды, – сказал он. – И до завода верста.

Я это и без него считал.

Место, где сидел Гоша, мы нашли сразу.

Плоская плита над промоиной, шагов десять поперёк. На ней круг притоптанной травы, метра в три.

Трава внутри круга была сухая и ломкая. Земля