Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Стас присел и потрогал землю ладонью.

– Тёплая.

– Сколько?

– Как батарея весной. Чуть.

Он посидел на корточках, встал, отошёл и обошёл плиту кругом.

Второй воз Гриша привёз к вечеру того же дня и сгружал его долго, потому что торопиться ему было некуда.

Я вынес ему кружку и сел рядом на доски.

– Гриша.

– Ну.

– Что у нас за ручьём наверху? Где плита.

Он отхлебнул и посмотрел на север, хотя от досок туда ничего не видно.

– Жила.

– Какая?

– Пустая.

Он сказал это и продолжил пить, и по лицу его было видно, что вопрос он считает детским.

Я достал три резани и положил на доску рядом с ним.

Гриша посмотрел на монеты, потом на меня, и убрал их не сразу.

– Тём, ты за это не плати. Это в Бочках любой скажет, и бесплатно.

– Скажи ты.

Он вздохнул и заговорил. Рассказывал он это явно не в первый раз за свою жизнь.

Жила там была всегда. Съёмник над ней ставили дважды: один раз лет тридцать назад, гильдия, с мастером, стоял неделю и уехал; второй раз давно, ещё при стариках. Оба раза не пошло. Скот у плиты дуреет, молоко у коз пропадает, и пасти туда никто не гоняет уже лет сто.

– А съёмник этот из чего? – спросил я.

– Плита. Черта по ней, как на светильнике, только большая. – Гриша показал руками круг в локоть. – Ставят на жилу, и от неё идёт сила. Мастер при ней живёт и раз в месяц черту подновляет, иначе она садится.

– Такая же черта?

– Такая же, только длиннее. Я это в лавке сто раз слышал, я не мастер.

– Оттого тут и пусто, – сказал он. – Жила пустая, вода железная, земля ничья. Была бы годная, тут бы стоял город, а не вы.

– А почему не пошло?

Гриша развёл руками.

– Пустая. Я провожатый, не маг.

Монеты он всё-таки убрал, когда вставал.

Ночевать он остался у ворот, на возу, и уехал до рассвета.

Своим я сказал в цеху, после ужина, при закрытых воротах.

Съёмник ставила гильдия. Гильдия режет контур рукой, и ширина у него гуляет вдвое, и на повороте резчик проходит второй раз. Такой контур берёт малую часть от чего угодно. Малая часть от слабой жилы это ноль, и ноль этот они измерили дважды за тридцать лет и записали одним словом.

А у нас над двором с шестнадцатого дня горит камень, и линия на нём одна и та же по всей длине.

– Ты хочешь съёмник, – сказал Рустам.

– Я хочу сначала другое.

Стас посмотрел на меня. До него дошло первым, как доходит всегда.

– Тём, она же ничья.

– Пока ничья.

– А чья она будет?

– Чья-нибудь.

Гера не понял и спросил вслух, и объяснять взялся Саныч, и объяснил он в три фразы и без единого приличного слова.

Гера понял со второй.

Я стоял и считал то, чего не считал ни разу за тридцать три дня. Не метры и не гвозди. Долину.

Долина ничья, потому что в ней дуреет скот и стоит пустая жила. Про это знают все, от Бочек до заставы, и знают давно, и цена этому знанию соответствующая. Такая цена держится до того дня, когда кто-нибудь снимет с этой жилы первый киловатт.

Дальше я сказал то, чего до этого дня не говорил ни разу.

За ворота из этого разговора не уходит ничего. Ни Грише. Ни Ондри. Ни Хёгни. Ни в Бочках, ни спьяну, ни в шутку.

– Понял, – сказал Стас.

– Понял, – сказал Рустам.

Гера сказал, что он вообще молчун. Саныч на это хмыкнул и промолчал сам, и получилось у него доходчиво.

Славик кивнул и ничего не сказал, потому что ему это говорить было и не надо.

Потом я повернулся к Славику.

– Славик.

– Что?

– Узнай, сколько стоит эта долина.

_______________

Кто куда, а я на работу. Продолжение завтра!

Славик ответил мне на тридцать четвёртый день, утром.

– Продавца нет.

Он сел на соседний ящик и положил тетрадь на колено.

– Я всю ночь сидел с бумагами. Долина ничья, это правда. Только ничья она у трёх сторон сразу, и ни одна из них не продаёт.

Спал он, судя по лицу, часа три. Очки у него были протёрты начисто, а это с ним бывает, когда он сидит долго.

Он выложил на ящик три вещи.

Первой легла опись порубежной управы, снятая с нас на четвёртый день. Лист плотный, с восковой печатью. Рукой писаря на нём перечислено всё, что у нас было в тот день, включая котёл и три ящика гвоздей.

– Эту бумагу писал эльф, – сказал Славик. – Значит, левый берег они считают своим настолько, что приехали и описали.

Второй он положил бумагу с печатью из железного ряда.

– Эту писала гильдия. Она про товар, а не про землю, но она говорит, что в тридцати верстах сидят те, кто решает, что кому можно.

Третьей он ничего не положил и просто показал рукой на север, за реку.

– А там дворфы, и правый берег их. Река спорная целиком, и это единственное, в чём обе стороны согласны.

Я сидел и смотрел на два листа и на пустое место рядом.

Пустое место было самым важным из трёх. Дворфы нам ничего не писали ни разу. Хёгни ходит к нам с восьмого дня. Артель отработала у нас десять дней: восемь на канаве и два на глине. Кирки мы калили даром. Бумаги с той стороны не приходило ни одной.

Молчат они по той же причине, по которой молчали эльфы до четвёртого дня. Пока ты не нужен, ты пейзаж.

– Купить нельзя, – сказал Славик. – Продавать некому. Спросишь эльфов, они скажут, что земля их, и спросят, почему ты ещё не платишь. Спросишь дворфов, скажут то же самое. Гильдия скажет, что земля вообще не её дело. Её дело товар.

– А стоит она сколько? – спросил Гера от пня.

– Нисколько. Цены нет, потому что сделок не было. Последний раз этой землёй интересовались тридцать лет назад, когда ставили съёмник. Поставили,