Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Дальше мы проверяли.

Сняли светильник и положили обратно. Вышло то же самое. Рустам развернул съёмник на девяносто градусов. То же самое. Подвинул его на два шага в сторону. Чуть хуже. Вернули на место.

Потом Стас взял светильник и подержал его в руке, на весу, отойдя от плиты на десять шагов.

Светильник не дал ничего. Совсем.

– Ну хоть так, – сказал Стас. – Значит, горит он от съёмника. От наших рук он не горит вовсе.

– А ты думал?

– Я ничего не думал. Я проверил.

– Он работает, – сказал он позже.

– Работает, – согласился я.

Мерить мы сели вечером, во дворе, и мерить было нечем.

У Славика есть мультиметр, и мультиметр этот тут бесполезен, потому что мерить надо не ток и не напряжение. Что именно мерить – мы не знали, и слова для этого у нас тоже не было.

– Есть с чем сравнить, – сказал вдруг Стас.

– С чем?

– С ладонью. Лавочник в Бочках, на девятый день. Он положил ладонь на этот же светильник, и тот загорелся.

– Сорок ватт, – сказал я.

Я это подумал тогда же, стоя у прилавка, и точнее у меня с тех пор ничего не появилось.

Мы помолчали.

– То есть он ладонью даёт сорок ватт, – сказал Славик.

– Примерно.

Славик показал карандашом в сторону ручья.

Стас подумал.

– Уголёк. Я бы сказал, ватт пять. Может, три.

– Пять ватт, – сказал Гера. – Это чего, лампочка от холодильника?

– Это меньше, – сказал Славик.

– За сорок марок?

Славик на это не ответил, и молчал он громко.

Потом он записал цифру в тетрадь и рядом написал одно слово. Слово было ладонь.

– Единица – ладонь, – сказал он. – За неимением лучшего. Одна ладонь это то, что даёт эльф с руки. Наш съёмник даёт меньше десятой.

– А городской сколько даёт? – спросил Рустам.

Вопрос был из тех, после которых все замолкают.

– Не знаю, – сказал я.

– Тём. Они на жилах города держат. Значит, у них съёмник даёт побольше пяти ватт.

– Значит, не пять.

– Тогда у нас два варианта. Или жила у нас мёртвая, или камень у нас дохлый.

Славик поднял карандаш.

– Или оба.

Спорить было не с чем. Мы сидели вшестером вокруг котелка и знали про силу одно: она есть, и её мало.

Потом до меня дошло, и дошло поздно.

– Стас.

– Ну?

– Мы всё это время мерили съёмник.

Он поднял голову.

– До жилы мы не доставали ни разу. Мы про неё знаем сегодня столько же, сколько знали вчера.

Гриша сказал нам это своими словами три дня назад и сам не понял, что сказал. Контур режут рукой, он течёт, и съёмник берёт с жилы малую часть. Какую именно, он не знает. И никто в Бочках не знает, потому что никто этого не мерил.

Пять ватт это не про жилу вовсе. Это про камень, который двадцать лет пролежал в железной воде, и про резчика, который вёл по нему линию рукой и в одном месте начал заново.

– А сколько тогда в жиле?

– Не знаю, – сказал я. – И узнать это можно одним способом.

Славик отложил карандаш и ничего не сказал, и по тому, как он его отложил, стало ясно, что он дошёл до этого раньше меня.

– Тём, только не сегодня.

– Не сегодня.

Я сидел на ящике и думал про то, что мы третью неделю подряд упираемся в одно и то же.

Гвоздь считали на глаз, пока не сделали коромысло. Длину проверяли рукой, пока Стас не вырезал скобу. Уголь мерили мешками, и мешки у нас разного размера до сих пор.

Теперь мы держим в руках силу, из-за которой тут стоят города, и меряем её ладонью.

Саныч подлил мне и сказал своё.

– Сынок, ты не расстраивайся. У нас на приёмке это называлось выявить несоответствие. Это когда купили дрянь, а в бумаге написали, что провели входной контроль. – Он усмехнулся. – Мы, правда, потом ещё и работали на этой дряни. Год.

Славик уже открыл тетрадь, потому что по моему лицу видно заранее.

– Запиши отдельно. Нам нужен прибор. Любой, который даст число. Как он устроен, придумаем потом.

Он записал и это, и подчеркнул одной чертой, потому что двумя он подчёркивает только потраченное.

Приговор Славик вынес на тридцать восьмой, и вынес он его без злорадства.

– Сорок марок, – сказал он за ужином. – Плюс марка двадцать возчику. Мы отдали три мешка гвоздей за камень, который даёт меньше десятой ладони. Я это говорю один раз и больше повторять не буду.

Он открыл тетрадь и повернул её ко мне, чтобы я видел страницу.

– Мешок через полтора дня. Второй через три. Крупы на девять дней, соли на месяц, угля на две ямы. Ты не умрёшь. Ты просто месяц будешь считать каждую резань, и месяц этот начался сегодня.

– Ты не понял. Камень тут ни при чём. В следующий раз, когда ты соберёшься поехать и посмотреть, я хочу знать заранее, сколько ты готов оставить в чужом дворе.

Тут он был прав от первого слова до последнего.

Гера спросил, можно ли отвезти камень обратно, и Саныч объяснил ему, что назад такое не берут нигде и никогда, и рассказал историю про станок, купленный заводом в девяносто восьмом.

История была длинная и кончалась тем, что станок в итоге продали на металл дешевле, чем возили.

Рустам за весь ужин сказал одну вещь.

– Плиты у них лопаются по черте.

– Я помню.

– Значит, они её гонят глубже, чем надо. – Он подумал. – Или у них другого способа нет, чтобы держалась.

Он доел и ушёл.

Я молчал и считал.

Десять марок с небольшим это неделя еды на шестерых по городским ценам, и это всё, что у нас есть до следующего мешка. Мешок будет через полтора дня, и ещё один через три, и с этим можно жить.

С этим можно жить, и мне от этого было мерзко, потому что жить с этим я собирался на деньги, которые уже потратил.

Я вышел из-за стола и прошёл через двор