Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Камень отпадал сам. Он дешёвый и держит слабо, и мы это видели своими глазами на светильнике с треснувшим краем. Железо глушит. Серебра у нас нет и не будет.

Оставалась сталь.

Про сталь Гриша тогда же сказал на выходе из лавки: держит лучше, но дорогая. Для Гриши это была цена. Для нас это был выбор, и выбор бесплатный, потому что листы стоят у нас у стены с первого дня, и толстые с тех пор никто не трогал.

Десятку без крана не поднять, и Рустам отрезал болгаркой прямо на пачке кусок локоть на локоть, по размеру ржавого, толщиной в палец.

– Калить? – спросил он.

– Калить.

Калёная сталь держит линию дольше сырой. Этого нам тоже никто не говорил. Догадаться мы могли сами: по мягкому всё со временем заплывает, по твёрдому стоит.

Калил он её по частям, передвигая, и остужали вдвоём с Герой. После её повело. Рустам выправил её на прессе и смотрел на просвет под линейкой, пока не перестал видеть щель.

Полировку я придумал сам и придумал от старой привычки.

Под пайку поверхность готовят до чистого. Под клей тоже. Под любую линию, которая должна что-то держать, готовят до чистого. Окалина и заусенец – это уже другая поверхность.

– Ей зеркало зачем? – спросил Гера.

– Начальник велел, – сказал Рустам.

– Эстет, – уважительно сказал Гера.

Полировал он её два часа: круг, потом паста, потом ветошь, и после каждого захода смотрел на неё сбоку, против окна.

К концу в неё можно было смотреться, и Гера в неё посмотрелся.

– Красиво, – сказал он. – Жалко резать.

– Не жалко.

– Красиво же.

Хёгни пришёл через два дня, к полудню, по своему кругу.

Круг у него через Бочки десятидневный, и последний раз он стоял у нас, когда уводил своих с глины. Я считал дни и ждал его с утра.

Двор он обошёл: сначала канава, потом колесо на уступе, потом цех и только потом мы. У колеса он простоял дольше всего и потрогал ладонью деревянный сброс, там, где вода бьёт в ковш.

Потом присел и посмотрел на цепь первой ступени снизу, из-под рамы, и смотрел на неё дольше, чем на всё остальное вместе.

Цепь мы поставили после того, как на первом пуске ремень сполз со шкива. Он ничего про неё не спросил, и я ничего не объяснил. Рядчик, который двадцать лет водит землекопов, видит такие вещи сам.

– Крутится.

– Крутится.

– Зимой встанет.

– Знаю.

– Лёд пойдёт, лоток разорвёт. – Он встал и отряхнул колени. – Спускать надо будет, до холодов. И заслонку выше по трассе, иначе зальёт.

Ни одного из этих слов я от него не просил, и ни одно из них он не взял в счёт.

Про съёмник он не сказал ни слова. Это и был разговор.

Потом он сел на ящик у цеха и достал кисет.

Саныч в эту минуту докуривал последнюю. Он растянул её на два дня, и это было видно: сигарета сгорела до бумаги, и держал он её двумя ногтями.

Хёгни посмотрел на это, не поворачивая головы, и положил кисет на ящик между собой и им.

Саныч посмотрел на кисет.

– Это чего?

Хёгни сказал одно слово, и слова этого Стас не знал.

– Трава, – перевёл он по смыслу. – Или табак ихний. Курят они это.

Саныч взял щепоть, растёр в пальцах, понюхал и скривился.

– Палёной ветошью пахнет.

Хёгни что-то буркнул.

– Говорит, ты покури сперва.

Бумаги у него не было. Хёгни молча подал ему сухой лист из того же кисета и показал, как заворачивать.

Свернул Саныч криво.

Сделал затяжку. Закашлялся так, что Гера бросил ложку и пошёл стучать его по спине.

Потом отдышался, вытер глаза рукавом и сделал вторую.

– Сволочь, – сказал он с уважением. – Дерёт.

– Дашь попробовать? – спросил Гера.

– Перебьёшься. Я тебе и на Земле не давал.

Рядчик на это ничего не ответил и кисет обратно не попросил.

Саныч потом весь день ходил с этим кисетом и всем показывал, как его правильно набивать, хотя научился этому полчаса назад.

К вечеру он уже объяснял Гере разницу между ихним и нашим, и разница у него выходила такая, что ихнее лучше во всём, кроме того, что оно хуже.

Рустам вышел из цеха, вытирая руки, и спросил Хёгни через Стаса про руду. Где её тут брали раньше, когда брали.

Хёгни посмотрел на него, потом на реку.

– За рекой. – Он показал подбородком на северо-восток. – Штольня. Старая.

– Работает?

– Бросили. Давно. Туда никто не ходит.

Рустам кивнул и больше ничего не спросил, но я видел, куда он смотрел, пока вытирал руки.

Уходя, Хёгни остановился у ворот и сказал то, ради чего сидел.

– В Бочках знают, что ты купил камень у гильдии.

– Знаю.

– Откуда?

– Я сам им сказал. Меня спросили имя, и я назвал.

– Ты не знаешь. – Он поправил лом за поясом. – Ты думаешь, это про камень. Это про то, что у них теперь есть строка, где написано, кто ты и откуда.

– И что они с ней сделают?

– Пока ничего.

Славик подошёл ко мне, когда рядчик уже скрылся за поворотом. Он стоял у двери цеха и слышал всё.

– Строка, – сказал он.

– Строка.

– Имя, откуда, и что купил.

– И пока ничего.

Он кивнул и пошёл к себе. По спине было видно, что строку эту он уже завёл сам. В тетради, на отдельной странице, у которой сверху написано: кому мы мешаем.

Резали на другую ночь после его ухода, и резали сорок восемь минут.

Славик стоял у щитка всю дорогу и на часы смотрел чаще, чем на станок, потому что считал литры.

Сопло Рустам выточил накануне из медного прутка и поставил своё, потому что родное за месяц работы сточилось.

Перед пуском он протёр линзу, и протирал он её так, что на это было тяжело смотреть: ватой, круговым движением от центра, в четыре приёма, и после каждого смотрел на неё под лампой на просвет.

Сопло выточить можно, линзу нельзя. Стас сказал это ещё в конце первого месяца, когда мы считали станки, и с тех пор линзу у нас трогает один