Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– На такой котёл надо воз угля в неделю, – сказал он. – Возов я у тебя не видел.

Он влез в возок, приказчик полез следом и закрыл дверцу, а писарь сел к возчику на облучок. Возчик тронул лошадь и за весь разворот ни разу на меня не посмотрел.

Гера дождался, пока возок уйдёт за поворот, и подошёл.

– Тём. А он правда не моргал?

– Правда.

– Я тоже не моргал. Смотрел, кто первый.

– И кто?

– Я, – сказал он и потёр глаза полотенцем. – Но он же не знал, что мы соревнуемся.

Стаса разбудили к ужину и пересказали ему всё два раза: сначала Гера, потом я, потому что после Геры он спросил, правда ли у старшины из глаз шёл дым.

Сели в воротах цеха, у щитка, чтобы Славику было и видно, и слышно. Корыто с ячменём так и стояло у бочки.

– Он прав, – сказал Славик от щитка. – По всем трём.

– Да пошёл он.

– Гер, я не про то, пойдёт он или нет. Лоток копали мы. Руду носили мы. Клеймо сами себе нарисовали мы.

– Кружок, – сказал Стас.

– Кружок. Который мы сами себе нарисовали.

Он открыл тетрадь на странице про тех, кому мы мешаем. Строк на ней было уже несколько, и ни у одной не было лица. Теперь лицо появилось, и он приписал сбоку, какое: мелкий, седой, не моргает, ожог на левой.

– И я тебе скажу вещь, которую ты слушать не хочешь, – сказал он, не поднимая головы. – То, что он предлагает, это выход. Ряд открывается, Головня берёт всё. Съезд нас не трогает. Землю у нас никто не отбирает. Я не говорю, что выход хороший. Я говорю, что другого нам пока никто не предлагал.

Гера набрал воздуху, глянул на щиток и выдохнул.

– Артём Сергеевич, – Рустам поднял голову от миски.

– Говори.

– Мастер на горе. Их там двенадцать.

Стас поставил миску.

– Он их за минуту увидит. Двенадцать одинаковых в ряд. Он же не дурак, он в этом живёт.

– Ему не надо видеть, – сказал Славик. – Ему надо одну унести. В мешке, ночью. Шестнадцать кило. И всё, он на нашей жиле.

Это он сказал спокойно и записывать не стал.

Саныч сидел с кружкой и в разговор не лез. Потом сказал своё.

– Под гильдию.

– Под гильдию, – сказал я.

– Под хуильдию. – Он отпил. – Под чужой биркой жить можно, сынок. Я двадцать лет так жил. Только её потом не снимешь, она прирастает.

– А ты снимал?

– А я не снял. Меня вместе с ней сняли, в две тысячи девятом.

Гера засмеялся, осёкся и засмеялся опять, уже тише.

– Про руду это я сказал, – сказал я вслух. – Мне казалось, это умно. Правда, и кто спросит, тому хватит.

– Правда и есть, – сказал Рустам. – Руды взяли восемь кусков.

Он подумал.

– И те у горна лежат.

Тут засмеялись все, и Саныч пролил.

– Выходит, нас запишут за восемь камней, которые мы даже не расплавили, – сказал Гера.

– Нас уже записали, – сказал Славик. – Ты видел писаря. Он всё время писал.

– А возчик? – спросил Стас. – Возчик же наш.

– Предатель, – сказал Гера.

– Он возчик, – сказал Саныч. – Ему платят, он везёт. Ты ему завтра заплатишь, он тебя повезёт.

– Отвечать сейчас не будем, – сказал я. – Он сам сказал, куда везти ответ. До Вагги время есть.

– А наверху?

– Наверху закрыть. Завтра с утра.

– Дёрном, – сказал Рустам.

Плиты закрыли на другой день, до полудня, пока на осыпи не сошёл иней.

Рустам и Стас резали дёрн у промоины, пластами, и клали его на каждую пластину травой вверх, внахлёст, так что к обеду на плите над ручьём лежала полоса свежей травы, с краю подвядшая, и больше ничего. Гоша прилетел посмотреть и сел на осыпь.

Посидел он там недолго, потом слез, прошёлся по свежему дёрну, потоптался на нём, развернулся два раза на месте и лёг поперёк всей полосы, свесив хвост на камни. Пластины под дёрном тёплые, это мы знали и без него.

– Лёг, – сказал Стас снизу, с тропы.

– Сторож, – сказал Рустам.

Теперь на плите над ручьём лежал дракон, и под драконом не было видно ничего вообще.

Славик тем временем стоял у котла с часами.

– Кипит так же, – сказал он, когда они спустились. – Минута в минуту.

– Значит, можно закрыть и снегом, – сказал Стас.

– Снегом закроет само.

С ячменём вышло хуже.

На третий день Саныч снял с корыта мешковину, наклонился и выпрямился не сразу.

Пахло кисло и затхло, погребом, где сгнила капуста. Зерно лежало скользкое, склизкое сверху, и по нему пошла белая плесень пятнами. Проросло из всей горы зёрен штук двадцать, а остальное просто раскисло.

Он взял горсть, растёр, понюхал и выбросил за забор.

– Два раза дурак, – сказал он. – Первый раз, что в тепло поставил. Он в холоде прорасти должен, как в погребе, а я его к бочке, к горячему, как на печку. Он там и задохнулся.

– А второй?

Он показал нам на ладони зёрнышко. Шелухи на нём не было, и на одном конце была ямка.

– Чищеный. Я ж его для каши брал. Где зародыш сбит, там не прорастёт, хоть ты его в баню неси.

Гера заглянул в корыто и отошёл на шаг.

– И всё? Пива не будет?

– Будет. Не сегодня.

Мешок у нас оставался ещё, половина от второй половины. Высыпали его вечером на стол из паллет, под лампу, и сели перебирать впятером, потому что делать всё равно было нечего, а завод работал сам. Славик свою горку перебирал на ящике у щитка.

Искали целые зёрна, в шелухе и без ямки, и такие откладывали в миску, а остальные в кашу.

Работа была глупая и тихая, и шла она под лампой до ночи. Стас сказал, что это фарм, и что у него на такое уходили месяцы в