Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Около полуночи он сказал, что хватит.

В миске было на ведро пива. Может, на полтора.

Замочили в конторке, которую мы не топим, и в ней теперь холодно, как в том погребе, а стало быть, правильно. Воду меняли утром и вечером. На третий день рассыпали по полу тонким слоем на мешковине, и ворошить его надо было раз в четыре часа, ночью тоже.

Ночью ворошить вызвался Гера. Будильник он поставил себе на телефоне, который зарядил от жилы, и будильник в ту ночь поднял всех, кроме Геры.

К приезду Гриши на каждом зерне сидел белый росток в ноготь, и Саныч объявил, что теперь это солод.

Сушить его понесли на бочку балласта. Славик от щитка сколотил из обрезков лоток с сеткой и положил его на крышку, прямо над ТЭНами.

– Нашёл, куда девать, – сказал он и постучал ногтем по краю лотка.

Гриша приехал через неделю после Дреска, к полудню, и привёз гоблина.

Гоблин был другой: постарше нашего и одет лучше. Жилетка у него была с пуговицами, сумка одна, кожаная, и держал он её под мышкой, прижав локтем. Звали его Тшарг. Гера переспросил дважды, получил дважды одно и то же и назвал его Жорой. Гоблин откликнулся с первого раза.

– Он из Вагги, – сказал Гриша, слезая. – Сделки водит. Я его от ворот города вёл, он мне за это платит, ты не плати.

Саныч вышел встречать и расцвёл.

– Яму посмотреть приехал?

– Приехал. За картошку.

Я кивнул. Слово Саныч дал сам, и держать его надо было нам всем.

Пока я разбирался с гостем, Саныч водил Гришу по заросшей яме и объяснял, сколько класть земли, куда рыть отдушины и почему с подветренной стороны. Гриша слушал, кивал, два раза переспросил и один раз присел пощупать землю.

– С куба сколько? – спросил он.

– Мешков пять. Больше не бывает. У кого больше, тот врёт.

Гриша посмотрел на яму, потом через двор на трубу над цехом, потом опять на яму. На лице у него собралось что-то очень довольное.

– Так у вас котёл на своём угле, – сказал он.

Саныч открыл было рот, я посмотрел на него, и он его закрыл.

Гость ждал у ворот и во двор не шёл, пока не позвали. Потом прошёл, сел на ящик и положил сумку на колени.

– Ты Артём, – сказал он по-людски, чисто и быстро. – Мне так сказали. У меня для тебя заказ.

Бумагу он вынул из сумки сам, развернул и держал так, чтобы я видел, но в руки не дал.

Внизу стояла печать: оттиск в тёмном воске, круглый, и в нём гора в три уступа.

– Клан Хорн. Старый Хорн. Это далеко.

– Кто заказывает?

– Клан. Печать клана.

– А кто в клане?

Он пожал плечами, и пожал честно.

– Мне дали бумагу в Вагге, в торговом доме. Заплатили за то, чтобы я её довёз и привёз ответ. Кто писал, мне не сказали. Я не спрашивал, мне за это не платят.

Читал он сам, вслух, по строчке, и я слушал.

Десять тысяч комплектов. Болт с гайкой. Толщиной в палец, длиной в две ладони. Первые две сотни в Старый Хорн к середине зимы, остальное по уговору. Цену назовёт делатель.

– Чей палец? – спросил я.

Он посмотрел на меня.

– Палец Кряжа. Там меряют так.

– Мой палец и твой палец это разные пальцы.

– Твой палец, – сказал он, подумав, – в Кряже никто не мерил.

Славик от щитка издал звук, который у него означает смех.

– Для того мы скобу и резали, – сказал он.

Дальше в бумаге шла одна строка, отдельно, ниже прочих. Гоблин прочёл её и остановился.

– Гайку к болту не притирать. Любая к любому.

– Это что?

– Так написано.

– Зачем?

– Не знаю. Велено передать как есть.

Я взял у него бумагу, и на этот раз он отдал.

Читать я не умею и за два месяца не выучил ни одной буквы. Но строку эту я видел и без чтения. Все прочие строки шли одной рукой, писарской, круглой, с хвостами. Эта шла другой. Буквы мельче, наклон круче, и нажим такой, что на обороте проступало. Писала рука, которая привыкла давить.

Я отдал лист Рустаму, и тот посмотрел на оборот, потрогал проступившее пальцем и ничего не сказал.

– Кузнец писал, – сказал Саныч из-за его плеча.

– Почему?

– Потому что у кузнеца гайку к болту притирают всегда. Каждую к своему. Ключом, по месту, пока не пойдёт. Кто так пишет, тот сам притирал.

– И тот знает, что это невозможно, – сказал Славик от щитка.

– Для него невозможно, – сказал Стас. – Для станка нет.

Он сходил в цех и вернулся с ящиком из подвала, с тем, где у нас лежал земной крепёж, болты вперемешку с гайками, двенадцатые, со старых стеллажей.

Ящик он поставил перед гоблином.

– Бери любой болт. И любую гайку.

Тот посмотрел на него, потом на меня. Я кивнул. Он выбирал болт долго, потом гайку, тоже долго, и навернул.

Гайка пошла и дошла до головки.

[ image47 ]

Он свернул её, взял другую гайку, с другого края ящика, и навернул опять. Потом третью. Потом положил болт, взял другой и перебрал на нём все три гайки, одну за другой.

Сумку с колен он при этом переложил на ящик, чтобы не мешала.

– Это откуда? – спросил он.

– Оттуда, – сказал Стас. – Где мы раньше работали.

– Там все такие?

– Да.

Гоблин вытер пальцы о жилетку и сидел молча, пока Гера не спросил его, не хочет ли он каши.

Любая гайка к любому болту. Одна и та же резьба, десять тысяч раз. На этом у нас держалось всё, от скобы до пары на горе, и написал это кто-то, кто нашего завода в глаза не видел.

Потом он достал из сумки тряпицу и развернул её на колене.

В тряпице лежал наш гвоздь. Серый, матовый, и на шляпке