Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Кувалдой?

– Кувалдой. По каждой головке. Десять тысяч раз.

Он подумал и поднял руку, как в школе.

– А можно я тогда буду бить и считать? А то я собьюсь, и мне потом не поверят.

– Бей, – сказали от щитка. – Считать буду я.

Оставался палец.

Палец толщины и две ладони длины. Гоблин назвал это пальцем Кряжа и самого пальца нам не показал.

– Палец у нас будет двенадцать, – сказал я.

– Почему двенадцать? – спросил Гера и посмотрел на свою руку.

– Потому что гайка в ящике двенадцатая. Земная. Сколько их там, Стас?

– Сотни четыре. Разные, но резьба одна.

– Вот она и будет калибром. Наш болт обязан брать земную гайку, любую из ящика. Возьмёт – годен. Не возьмёт – в брак.

Он всё ещё смотрел на свой палец.

– У меня двадцать, – сказал он.

– У тебя сарделька, – сказали от плиты.

Под конец Славик поднял ещё одну вещь, уже закрыв тетрадь.

– Круга двенадцатого на складе полтонны с небольшим. Лежит с первого дня в проходе, где стеллаж сложило. На первые двести хватит с запасом. На десять тысяч не хватит.

– Железо пусть везут они.

– Давальческое, – сказал Славик и снял очки.

Саныч у плиты засмеялся так, что половник ушёл в кашу.

– Дожили, – сказал он, вылавливая половник. – Сынки, мы с вами на давальческом сырье. Как в девяносто втором.

Бороды пришли, как обещал Хёгни, через три дня после его ухода, шесть бород, с топорами и лопатами на плечах.

Среди них был Толстый, тот, что платил нам углём за свою дедову кирку. Кирка висела у него на поясе.

Работу им показали на пальцах: лес на опушке, дрова в поленницу у стены, и две ямы под уголь за воротами, у дороги. В цех не пускали никого, и никто туда не просился. Спали они у ям, по очереди, чтобы не прозевать прогар, и жгли костёр из обрезков. Кормили их дважды, у ворот, и кашу выносил Гера, а Саныч стоял в дверях и считал миски.

Толстый в первый же обед подошёл к воротам цеха с миской в руке и заглянул внутрь. Под потолком шёл вал, вниз тянулись ремни. Он смотрел, пока не доел, потом вернул миску и ушёл рубить.

На второй день бороды задымили первую яму, и дым от неё пошёл низко, по полю, к тракту. Возы на тракте на него оборачивались. Саныч ходил к ямам дважды в день, смотрел, где земля темнеет, и показывал им.

У ямы он тоже оказался лучше всех. Ходил он вокруг неё с черенком, тыкал в землю и слушал, и там, где тыкал, через час шёл прогар. Он успевал раньше.

– Он жёг, – сказал Саныч за обедом. – Раньше. Видно.

– Спроси.

– Сам спроси. Я по-ихнему знаю три слова, и два из них ругательные.

Спросил Стас, вечером, руками и тремя дворфьими словами из своего словаря. Толстый понял со второго раза, подумал и ответил одним словом. Слово это у Стаса в словаре было.

– Дед. Его дед жёг уголь.

– Я так и знал, – сказал Саныч и больше к ямам не ходил.

Плашки Стас резал четыре дня.

Сталь для них Саныч нашёл на складе: кусок штамповой, тёмный, тяжёлый, с краской на торце. Лежал он под прессом, и на Земле его туда положили на случай, который так и не наступил. Две плитки в ладонь, по каждой косые канавки под шагом резьбы, и канавки эти на двух плитках обязаны были встать друг против друга до сотки.

Резать штамповку по-сырому можно, но тяжело. Первую плитку Стас отжигал в горне целую ночь, в золе, чтобы остывала медленно, и утром напильник её взял. Кусок весил килограммов шесть, и отрезать от него две плитки болгаркой Рустам пробовал полчаса и бросил: круг садился быстрее, чем шёл рез. Отрезали на пиле от вала, водой поливая, и пила выла на весь двор так, что дворфы у ямы подняли головы.

Фрезерный с ЧПУ у нас на щитке. Славик снимал под него балласт до нуля и стоял у рубильника все четыре дня, а Стас сидел у станка и почти не вставал. Потом плитки калили в масле и отпускали, и Рустам полдня доводил их на камне.

Матрицу под головку Рустам сделал разъёмной, из двух половин, с шестигранником внутри. Пруток греешь в горне, суёшь в матрицу, и Гера бьёт кувалдой сверху, пока металл не сядет в шестигранник.

Пресс поставили на вал. Плашки легли на него: одна неподвижно, вторая на ползуне, и ползун ходит от шкива через кривошип. Кладёшь заготовку между плашками, ползун проходит, заготовка прокатывается между ними раз, и выходит с резьбой.

Кривошип варился два дня из обрезка вала от колеса и тормозного диска. Ход ползуна Рустам подбирал по заготовке: мало – резьба не доходит до конца, много – болт выплёвывает из плашек на пол. Первые пять пустых прогонов пресс выплюнул все пять, и Гера ловил их у стены, как вратарь, и один поймал.

Головку Гера бил первым, раньше всего остального, ещё на третий день, когда плашки не были готовы: матрица была, и ему не терпелось.

Пруток двенадцатый грели в горне до светло-красного, на длину головки и ещё на палец. Его вынимали клещами, совали в матрицу, половинки стягивали струбциной. Гера бил сверху кувалдой на пять кило, и бил вдвое сильнее, чем надо: первые три головки вышли с бахромой по краю, металл выдавило в щель между половинками.

– Тише, – сказал Рустам.

– Я тише не умею.

– Тогда реже.

Гера подумал и стал бить реже, и с четвёртой головки бахромы не было.

Первый болт мы накатали на шестой день оснастки, к вечеру.

Резьба на нём вышла такая, что её сфотографировали на телефон. Витки чистые, острые, блестящие, без задира, по всей длине одинаковые.

Земная гайка на неё не пошла.

Встала на первом витке и дальше ни в какую. Гера взял ключ, упёрся и повернул. Гайка прошла полвитка с визгом.

– Стой.

– Я чуть-чуть.

– Гера, стой.

Он отпустил ключ. Я свернул гайку обратно пальцами и посмотрел на виток, который она прошла. Верх витка был сорван.

Потом взял штангель и померил болт по верхушкам.

Двенадцать и восемь.

Болт был толще, чем пруток, из которого его сделали. Я