Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Накатка не режет. Резец снимает стружку, и из двенадцати остаётся двенадцать. Плашка стружки не снимает вовсе. Она вдавливает канавку, и металл из канавки уходит вверх, в виток. Поэтому заготовку под накат берут тоньше, почти по середине резьбы, и уже плашка выдавливает из неё полный профиль.

Двенадцать на заготовку велел взять я, потому что болт двенадцатый.

– Заготовку тоньше, – сказал я. – Миллиметр с лишним. Десять и девять.

– Точить? – спросил Стас.

– Точить нельзя. Мы от точения и ушли.

– Волока, – сказал Рустам, уже стоя рядом.

Волоку с двенадцати на десять и девять он резал из пластины весь следующий день. Конус под неё ушёл третий, та самая половина, что оставалась, и он показал её мне на ладони, когда кончил: сточена до серого пятна.

– Запасных два, – сказал Славик от щитка.

Пруток пошёл через волоку в холодную, в один проход, с мылом и известью, как когда-то тройка с половиной. Потом горн, матрица, Гера с кувалдой. Потом пресс.

Второй болт вышел с той же резьбой.

Стас взял из ящика гайку не глядя и навернул. Гайка села до самой головки.

Он взял вторую, из другого угла ящика. Пошла. Третью. Пошла.

Потом Гера забрал болт и перебрал на нём десять гаек, одну за другой, сам, и на каждой говорил вслух, какая по счёту.

– Любая к любому, – сказал он на десятой. – Отвечаю.

В это время на том же прессе пробили первую нашу гайку: полоса горячая, пуансон шестигранный, в середине дыра. Резал её Стас на сверлилке, земным метчиком, с маслом, медленно. Нашу гайку навернули на наш болт, потом на земной. Потом земную на наш.

В тетради у щитка появилась одна строка.

Жора вернулся через день, к полудню, на телеге Гриши. Гриша привёз хмель и два мешка нечищеного ячменя, а маклер приехал за ответом.

Хмель лежал в холщовом мешке, сухой, и пах так, что Саныч стоял над мешком с закрытыми глазами. Ячмень был в шелухе, целый, и он высыпал горсть на ладонь и проверил каждое зерно ногтем.

– Это за сколько? – спросил я Гришу.

– Марка сорок. Хмель у пивоваров, они не любят, когда чужие варят.

– Им не скажешь?

– Я им уже сказал, что это для лекаря. Лекарь у нас хмель на сон пьёт. Так что вы теперь лекари.

Между делом он рассказал и новости, как всегда, с телеги, разбирая вожжи.

– В Бочках знают, что к тебе старшина ездил. Сам.

– Знают, так знают.

– Головня спрашивал, возьмёшь ли ты бирку. Ему твой гвоздь нужен. Если возьмёшь, он в тот же день отдаст тебе место на ряду, это он сам сказал. – Гриша посмотрел на меня. – И ещё сказал, что ты не возьмёшь.

– Почему?

– Он сказал, у тебя лицо такое. Я не видел, какое. Я передаю.

Ответ Жоре я выложил на ящик весь, чтобы не говорить лишнего.

Болт, наш, с шестигранной головкой, длиной в две мои ладони. На нём наша гайка. Рядом вторая гайка, земная. И рядом скоба, которой мы меряем гвоздь, потому что на скобе кружок с чертой.

– Это ваш палец, – сказал я. – Толщина двенадцать наших миллиметров. Если в Кряже палец другой, пусть пришлют свой болт, сделаем под него. Но тогда ждать дольше.

Маклер взял скобу первой, раньше болта, повернул к свету и потрогал ногтем кружок.

– Это тот же знак, что на гвозде.

– Тот же.

– И на болте будет?

– На головке. Гера бьёт его вместе с головкой, одним ударом, в матрице вырезано.

Кивнул, положил скобу и взял болт. Кружок на головке был. Он потрогал и его.

Потом снял с болта нашу гайку. Надел земную. Снял. Надел нашу обратно. Потом взял ещё две гайки из ящика, который к тому времени поставили рядом, и проверил и их.

– Цена, – сказал он.

– Три резани за комплект. Железо ваше.

Гоблин поднял голову.

– Ваше – это чьё?

– Клана. Мы делаем, клан везёт железо. Круг или полосу, какая есть, лишь бы без шлака. На первые двести железо наше, они уйдут в Старый Хорн через неделю. На остальное пусть везут своё.

– Это называется давальческое, – сказали от щитка по-русски.

Этого ему никто не перевёл.

Он сидел и крутил болт в пальцах, и по лицу у него было видно, что он считает. Считал он долго.

– Кузнец в Вагге за такой болт с гайкой берёт двадцать, – сказал он наконец. – Если под заказ, если гайку притрёт. И делает три в день.

– Мы не кузнец.

– Я вижу. – Он положил болт обратно на ящик. – Мне за цену не платят, мне платят за то, чтобы я её довёз. Довезу. Но я тебе скажу, что будет, когда я её довезу.

– Что?

– В Вагге будут говорить только про это. – Он погладил сумку под мышкой. – А ты туда собрался на торг.

Болт с двумя гайками он завернул в ту же тряпицу, в которой привёз наш гвоздь, и убрал в сумку.

Пока я говорил с маклером, Саныч водил Гришу к бочке балласта показать, где у нас сушится солод. Гриша смотрел, кивал и в конце сказал, что пиво на заводской горячей воде у них в Бочках никто ещё не варил и что он первый его попробует, если дадут.

Ему сказали, что дадут, если будет что давать.

Когда телега отъехала, Гера спросил про цену.

– Тём. А три резани – это нам на пиво хватит?

– Славик.

– Со своим железом мы бы брали шесть, – ответили от щитка. – Железо их, значит, мы продаём только руки, уголь и метчик. Уголь теперь свой, руки свои. Метчик не свой. Три резани это десять тысяч комплектов, триста марок. Это почти втрое больше, чем мы видели живых денег с первого дня.

– А кузнец двадцать берёт.

– Кузнец три в день делает. Мы двести в неделю. Если бы мы брали двадцать, нас бы в Вагге вешали сразу, без разговоров.

Гера посмотрел на меня.

– Он шутит?

– Наполовину, – сказал я.

– А на пиво?

– На пиво хватит на всю жизнь. Если Саныч не будет пить