Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Триста с чем-то гаек. Дальше он будет драть. Уже дерёт.

– Сколько у нас таких?

– Этот и ещё два. И два ручных, но ручными я десять тысяч резать не буду, я умру.

Он показал мне гайку, последнюю, которую резал этим метчиком. Резьба в ней шла чисто до середины, а дальше по виткам шла рванина, мелкая, серая, и земной болт в неё входил туго, на ключе.

– Масла больше лить?

– Лью. Не помогает. Он просто сел, Тём, короче. Его на заводе делали из такой стали, какой у нас нет, и калили так, как мы не умеем.

У щитка это записали, не поднимая головы.

Вечером пятого дня я прошёл по готовым сам.

Брал из ящика наугад, не глядя, болт из одного угла и гайку из другого, и наворачивал. Брал земную гайку и наворачивал на наш. Брал нашу и вёл по земному. Кружок на головке стоял на каждом, где чётче, где чуть набок, и на трёх Гера его смазал. Эти три я отложил, и он потом ходил вокруг них полвечера, но спорить не стал.

Резьба шла на всех. На каждой гайка доходила до головки и садилась, и назад сворачивалась пальцами, без ключа.

На шестой день к вечеру двести комплектов лежали в ящике, переложенные ветошью, по пятьдесят в ряд. Каждый болт прошёл через земную гайку. Каждая гайка села на земной болт. Скобу с кружком положили сверху, поверх ветоши.

Весил ящик без малого два пуда, и Славик это отметил в тетради, не взвешивая: он теперь такие вещи знал на глаз.

Возчик пришёл за ящиком наутро, тот же. На этот раз на меня он смотрел.

Грузили мы вдвоём, и когда ящик встал на телегу, Славик подошёл с тетрадью, раскрыл её на странице с метчиками и показал мне.

– Тём, – сказал он. – Я посчитал по этому.

– Ну.

– Метчиков хватит на тысячу.

_____________

ПИИИВОООО

У щитка в ту ночь стоял Стас.

Ночные смены у щитка мы делили на троих с того дня, как Славик понял, что круглые сутки один не выстоит: он, Рустам и Стас, которому всё равно не спится. Он сидел на ящике у рубильников с ноутбуком на коленях, правил свои листы и раз в полчаса поднимал голову на стрелку.

Запах он почуял в третьем часу. Сначала решил, что это горн, который Гера с вечера не залил. Потом понял, что горном пахнет иначе. Этот запах шёл снизу, из-под пола, от решётки у лестницы в подвал, и пах он солярой и горелой резиной.

Он встал, подошёл к лестнице и посмотрел вниз.

Снизу тянуло дымом.

Разбудил он нас не криком. Он пробежал по бытовке и тряс каждого за плечо, по очереди, и каждому говорил одно и то же слово: подвал. Я проснулся на втором и выскочил в чём спал. Саныч сел на топчане, нашарил сапоги и спросил, что горит. Стас сказал: соляра. Саныч выругался и пошёл за мной в одном сапоге, второй он надевал уже у люка.

В цеху горел свет. Машина у стены стучала, вал над головой вертелся, лампы стояли белые и не мигали. Из люка в полу, над лестницей, шёл дым, серый и густой, и уходил вверх, под балки, к валу.

– Где? – спросил Славик. Он был уже у люка, в трусах и в очках.

– Внизу. За первой дверью.

– Машину глушить? – спросил Стас. Он так и стоял у рубильников, куда его поставили, и от рубильников не отходил.

Решать надо было сразу, и решать мне.

Машина у стены к подвалу отношения не имела. Котёл стоял в цеху, пластина под ним лежала в цеху, вал висел под потолком. Заглушим машину – погаснет свет, встанет насос, и тушить мы будем в темноте, на ощупь, по лестнице, которая ведёт в дым.

– Не глушить. Стой где стоишь. Если свет сядет, скажешь.

– Понял.

Он остался у щитка на весь пожар и не отошёл оттуда ни разу, хотя внизу горело то, что он нюхал первым.

Подвал у нас бомбоубежище, старое, заводское. Лестница, внизу первая дверь с задрайками, за ней комната с генератором и бочками. Дальше вторая дверь, тоже с задрайками, и за ней всё остальное: ЗИП, подшипники, пластины, метчики, конусы, ящики с крепежом. Вторую Славик держал задраенной всегда, с первого дня, и запертой, и с первого дня мы ругались, что каждый раз её надо крутить. Ключ от неё лежал в коробке из-под линз, а отпирал её всегда Славик.

Первая стояла открытой. Её не закрывал никто: за ней стоял дизель, и к дизелю ходили каждый день, пока он был нужен.

Я спустился на три ступеньки и увидел свет. Внизу, за открытой дверью, горело. Не сильно, низким пламенем по полу, там, где стояли бочки, и дым от него шёл жирный, чёрный понизу и серый поверху.

– Вода! – крикнул сверху Гера.

Огнетушителей в цеху не было. Оба увезли на перезарядку за неделю до той пятницы, и назад их никто не привёз.

Воды у нас было двести литров, горячей, в бочке балласта, в десяти шагах.

Черпали вёдрами, цепочкой: Гера у бочки, Рустам посередине, я на лестнице. Первое ведро я плеснул вниз, в дверь, по огню на полу.

Огонь пошёл вверх.

Он пошёл вверх и вширь, и солярка, которая горела в луже у бочек, потекла с водой по полу дальше, к стене, к ящикам с ветошью, и загорелось и там. Я отскочил на ступеньку выше. Жаром ударило в лицо.

– Не лей! – заорал Саныч сверху. – Соляру водой не льют! Уйди оттуда!

Второе ведро Рустам уже передал мне, и я его не вылил. Поставил на ступеньку и полез наверх.

Славик в это время спускался мимо меня вниз.

– Ты куда?

– Вторую проверить.

– Славик!

Он не ответил. Он прошёл по лестнице до самой нижней ступеньки, до первой двери, заглянул за неё и положил руку на вторую дверь, ту, что вглубь, за огнём, в шести шагах. Отсюда он её достать не мог, и он это понял. Постоял секунду и полез обратно.

На третьей ступеньке у него за спиной хлопнуло.

Хлопнуло так, что в цеху звякнули стёкла в окнах. Снизу ударило горячим воздухом, дым рванул из люка столбом, и Славика