Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Бочка, – сказал Рустам. – Пустая. Пары.

Славик сидел на полу и тряс головой.

Я присел к нему. Крови не было ни на лице, ни на ушах. Глаза смотрели куда надо, и очки были целые.

– Живой?

– Что?

– Живой, спрашиваю.

– Живой, – сказал он и посмотрел на свои руки.

Гера стащил с себя ватник и накинул на него сверху.

Как тушить, сказал Саныч, и сказал спокойно.

– Задраить. Дверь закрыть, воздух перекрыть. Он сам сядет.

– Как ты её закроешь? Там огонь.

– Дверь внизу, огонь за дверью. Дверь открывается наружу, на лестницу. Её не надо трогать с той стороны, её надо толкнуть с этой.

Это был бомбарь, и строили его люди, которые знали, что под ним может гореть. Дверь стальная, тяжёлая, на трёх петлях, и открывается на лестницу, чтобы взрывом её прижимало.

– А воздух откуда идёт?

– Шахта, – сказал Саныч. – В каждом бомбаре шахта. Выходит во двор, где-нибудь за стеной. Найдёшь решётку и заткнёшь.

Про шахту я не знал. Я арендовал этот цех три года, и мне про неё никто не сказал. Я и не спрашивал.

– А где она, решётка?

– Где-нибудь за стеной, – сказал Саныч. – Ищите, где снег тает.

Решётку нашёл Рустам, за углом цеха, в сугробе у стены. Бетонный короб в колено высотой, сверху железная решётка, и из решётки шёл дым. Он и Гера накрыли её брезентом, придавили кирпичами и закидали снегом в два слоя, и дым из-под снега пошёл тоньше, потом ещё тоньше. Луна стояла над холмами, и снег от неё был синий, а дым над шахтой серый.

Пока они закидывали, прилетел Гоша.

Он слетел с опоры тяжело, в темноте, с двух заходов, и сел в сугроб в трёх шагах от шахты. Рустам и Гера отскочили. Гоша на них не посмотрел. Он подошёл к брезенту, понюхал его, потом лёг на него сверху, на весь короб разом, и остался лежать.

– Греется, – сказал Гера. – Снизу же тепло.

– Пусть греется, – сказал Рустам и отошёл.

[ image50 ]

Дверь закрывал я.

Мокрая тряпка на лицо, мокрый ватник Саныча на плечи, и лом, который стоял у ворот. Лестница была горячая через подошву. Я спустился до нижней ступеньки, упёрся ломом в край двери и толкнул.

Дверь пошла тяжело, на полпути встала, потом пошла опять и закрылась. Внутри за ней что-то гудело.

Задрайки я поворачивал ломом, по одной, их было четыре, и на третьей тряпка у меня на лице высохла.

Наверху меня вытащили под руки. Тряпку с лица сняли, и я долго кашлял у ворот, на холоде, и кашлял чёрным. Саныч держал меня за ворот своего ватника, чтобы я не сел в снег.

Дальше мы ждали.

Сидели в цеху, у люка, который закрыли крышкой, и крышку сверху обложили мокрым брезентом. Машина стучала, вал вертелся, свет горел. Под полом у нас горел последний дизель. Лампы над ним светили от жилы.

Гера сидел, обхватив колени, и смотрел на крышку люка.

– Тём, – сказал он. – А если не сядет?

– Сядет.

– А если?

– Тогда пойдёт дальше. В стены. В бетон он не пойдёт.

– А ЗИП?

– ЗИП за второй дверью.

Гера посмотрел на Славика. Тот сидел у стены, трогал ухо и ничего не говорил. По лицу было видно, что он ничего и не слышит толком.

– Славик, – сказал я.

Он повернул голову не сразу.

– Звенит, – сказал он. – В ушах. Как будто в них чайник.

Хлопнуло у него за спиной в трёх шагах, и спал он в ту ночь меньше всех нас. Саныч сел рядом с ним, взял его за плечо и сказал, что это контузия, что у них в бригаде так было после баллона и что к вечеру пройдёт.

Чайник Саныч пристроил на плитку. Плитка у нас от жилы, и чайник закипел, пока под полом догорало последнее, что осталось от дизеля.

Чай пили на ящиках у люка. Первым заговорил Гера: откуда Саныч знал про задрайки.

– Гражданская оборона, – сказал Саныч. – У нас на заводе раз в год учения были. Сирена, все в бомбарь, двери задраить, противогаз на морду. Сидишь час в резине и потеешь. Мы это ненавидели всем цехом.

– И пригодилось.

– Пригодилось, – согласился Саныч и отпил. – Только противогаза нет.

– А дым куда девается? – спросил Стас от щитка. – Если шахту закрыли?

– Никуда, – сказал Рустам. – Там и стоит. И огонь там сядет, когда воздух кончится.

– Задушить, значит?

– Задушить.

Под утро Гера уснул сидя, привалившись к станине токарки.

Я подошёл к щитку. Стас сидел на своём ящике и смотрел на стрелку. Ноутбук лежал рядом, закрытый.

– Как?

– Стоит, – сказал он. – Всю ночь стоит. Качнулась один раз, когда хлопнуло. Я думал, машина.

– Машина тут ни при чём.

– Я знаю. Я всё равно думал.

Он потёр глаза. Я сказал ему лечь. Он сказал, что смена его и до утра он досидит сам.

К утру крышка люка остыла настолько, что на неё можно было положить ладонь.

Дверь открывали в восьмом часу, при свете.

– Открываем? – спросил Рустам.

– Постучи сперва, – сказал Саныч.

Рустам постучал по двери ломом и послушал. Потом открыли задрайки и дёрнули на себя.

Изнутри шибануло гарью и холодом. Огня не было. Была чёрная комната.

Генератор стоял посередине, чёрный целиком, с лопнувшим кожухом, и обмотку в нём можно было не проверять: пахло от него так, что проверять было нечего. Бочки у стены стояли вздутые. Одна лопнула по шву. Она и хлопнула. Две другие стояли целые и пустые. Солярки не осталось ни капли.

Ящики у стены сгорели в угли. В них лежала ветошь, фильтры к дизелю, канистры с маслом, старые ремни и ящик электродов, один из трёх. Барабан с толстым кабелем, от которого Славик тянул провод к балласту, стоял обгорелый, и кабель на нём спёкся в чёрный ком.

Рустам светил фонарём в потолок. Бетон над бочками стоял чёрный от копоти, но целый, без трещин, и арматура нигде не вылезла. Он постучал по нему ломом в