Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Я подошёл к генератору.

Это был наш генератор. Он гудел в первую ночь, когда за воротами не было ничего, кроме травы. На нём мы жили первые недели. От него варили котёл дворфам, от него Стас резал первую черту. Потом он стал запасом, и я про него забыл.

Я положил руку на кожух. Кожух был холодный. Краска под ладонью осыпалась хлопьями, и под ней было голое железо, рыжее от жара.

– Его можно перемотать? – спросил Гера.

– Можно, – сказал Славик. – Если будет чем. Меди на обмотку у нас нет. И кормить его нечем.

Сам Славик так и стоял на пороге и смотрел мимо всего этого, на дальнюю стену.

Вторая дверь стояла на месте. Задраенная. Краска на ней с нашей стороны сошла пузырями и почернела, и ручки задраек были чёрные.

Ключ он принёс с собой. Прошёл к ней через всё, по углям, по золе, по лужам, и взялся за первую ручку голой рукой, и отдёрнул, и взялся рукавом.

Открывал он её сам, и никто ему не помогал, и никто не подошёл.

За второй дверью было чисто.

[ image51 ]

Было холодно, пахло старым бетоном и маслом, горела под потолком одна лампочка на проводе, который Славик протянул сюда от щитка месяц назад. На стеллажах стояли коробки с пластинами. Ящик с подшипниками. Метчики в тряпке. Конусы в коробочке. Ящики с крепежом, кабель, канистры с водой.

Он стоял посреди этого, смотрел на стеллажи и ничего не трогал.

Три с лишним месяца мы ругались на эту дверь. Гера её пинал, когда шёл за подшипником. Стас однажды просидел за ней полчаса: Славик задраил её, не заметив, что он внутри. Саныч называл её сейфом, а Славика кассиром.

Гера у меня за спиной вдохнул, чтобы сказать про сейф, и выдохнул, ничего не сказав.

Славик постоял ещё и сказал только:

– Коробка с конусами. Её отсюда надо поднять наверх. Здесь теперь сыро будет.

И взял коробку сам.

Саныч поймал его на лестнице, забрал коробку, подержал в руках и отдал обратно.

– Кассир, – сказал он. – Прости старого.

Славик переспросил. Саныч повторил громче, на весь подвал, и тот покраснел до ушей и понёс коробку наверх.

Считали днём, в цеху, при всех, и считали не деньги.

– Люди целые, – сказал я первым. – Все мы. С этого и начнём.

– Солярка вся, – сказал Славик. Говорил он громче обычного. – Генератор весь. Масло, фильтры, ремни старые. Электродов треть. Кабель толстый весь. Ветошь.

– Электроды, – сказал Рустам. – Плохо.

– Сколько осталось?

– Две пачки. И то, что в держаке.

Про электроды он сказал три слова и больше не говорил.

Электроды у нас земные, и других тут нет. Дворфы варят в горне, внахлёст, молотом, и шов у них держит, но на кронштейн под валом такой шов не положишь. Две пачки – это месяц работы, если не варить лишнего. Рустам посмотрел на Саныча, тот посмотрел на корыто у бочки, где бродила вторая варка, и оба промолчали.

Про корыто я спросил у Саныча отдельно. Он сказал: углекислота. Пиво бродит, газ идёт, газом укрывают шов. Только собрать его надо, и держать под давлением, и аппарата под него у нас нет.

– Это на весну, – сказал он. – Раньше не успеем.

– А главное? – спросил Гера.

– Главное целое. Всё, что за второй дверью.

Славик стянул очки и вытер их о рубаху, хотя вытирать было нечего.

– Главное, Гер, в другом. Если теперь встанет машина, встанет всё. Свет, вода, пресс, лазер. Запасного у нас нет. Дизеля нет, солярки нет, колесо на зиму выключено. Раньше мы на жиле жили, а дизель стоял в подвале на всякий случай. Теперь всякого случая у нас нет.

Сказал он это спокойно. Слушали его все.

– Что у машины может встать? – спросил я.

Славик стал загибать пальцы.

– Ремень на генератор. Он из вытяжки, один. Клапан. Котёл, шов на котле. Пластина под котлом. Генератор на машине, конденсаторы к нему. Щиток. – Пальцы у него кончились. – Любое из этого, и мы в темноте.

– Ремни есть, – сказал Саныч. – Два кожаных от Гриши, в запасе.

– Ремни есть. Конденсаторов нет. Их у меня ровно столько, сколько стоит.

Я выписал это на лист у ворот, под техникой безопасности, отдельным столбиком: что держать в запасе. Строк вышло шесть, и напротив половины стоял прочерк.

Потом Гера спросил, отчего загорелось, и дальше пошло хуже.

Версий было две, и обе сразу.

Первую дал сам Славик, и дал её против себя. Кабель от барабана шёл к балласту через первую комнату, мимо бочек, и шёл он ещё с тех дней, когда ТЭНы сидели на машине без станков, и тянул тогда всё. Кабель был толстый, но старый. Если у него в бухте на барабане пережало изоляцию, он мог греться месяц, пока не загорелся.

– Я его на барабане оставил, – сказал он. – Размотать было лень. На барабане кабель греется, в бухте ему деться некуда. Я это знал.

– Ты не знал, что он загорится, – сказал Рустам.

– Я знал, что он греется.

Рустам всё это время молчал и крутил в руках кусок кабеля, который он отломил с барабана. Потом положил его на верстак.

– Снаружи горел, – сказал он. – Изоляция. Внутри бухты целее.

– И что это значит? – спросил Стас.

– Или огонь пришёл к нему. Или он горел изнутри и потом снаружи. – Рустам подумал. – Не знаю.

Вторую версию нашёл Гера.

Он ходил утром к шахте смотреть, как держит снег, и вернулся с лицом.

– Решётка, – сказал он. – Её двигали.

Мы пошли смотреть все.

Решётка на шахте лежала криво. Одним краем она сидела в пазу, а вторым вылезла на ладонь, и под ней было видно бетон, светлый, не закопчённый. Снега вокруг было натоптано столько, что следов разобрать не мог никто: мы сами ночью топтали тут всё, пока закидывали брезент. А до нас здесь больше недели ходили бороды: за углом у них лежали дрова.

– Её двигали, – сказал Гера ещё раз. – Отвечаю.

– Её могло повести, – сказал Рустам. – Мороз. Снег давит.

– Мороз на ладонь не двигает.

– Двигает.

– Может, мы