Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Про овец Стас переводил долго, а дворф говорил коротко.

Овец у него с осени пропало четыре. Первую он списал на волков, хотя волков за холмами не видели лет двадцать. Вторую тоже. Третью взяли уже по снегу, и он пошёл по следу. След кончился посреди поля, на чистом снегу, и дальше не было ничего. Четвёртую унесли вчера, днём, у него на глазах. Унёс кто-то большой, бурый и тяжёлый и полетел с ней на север, низко, с двух заходов.

Он пошёл следом. Под холмом, на нашей стороне, нашёл в снегу заднюю половину. Оттуда шёл полдня, по следу на снегу и по дыму из нашей трубы, и пришёл сюда.

Договорил он, взялся за верёвку санок и стал ждать.

– Он спрашивает, наш ли дракон, – сказал Стас. – Прямо спрашивает. Да или нет.

Я посмотрел на опору. Гоша лежал на насесте, серый от сажи, и смотрел в нашу сторону. На санки он смотрел тоже, и с интересом.

Отказаться было можно. Дракон дикий, прилетел сам, сел сам, кормит себя сам. Всё это правда. Только в первую же неделю этот дракон промял нам кровлю и унёс лист нержавейки, а потом мы дали ему имя, сварили насест из швеллера и подняли на опору. Кто сварил насест, тот и хозяин. Это понял бы любой, у кого на хуторе есть собака.

И ещё я помнил, что у Дреска на съезд три строки. Четвёртую, про дракона, мне хотелось сказать самому, раньше него.

– Наш, – сказал я.

Стас перевёл. Дворф кивнул один раз и назвал цену.

– Марка за овцу, – сказал Стас. – Четыре марки.

– Дорого, – сказал Славик у меня за плечом, тихо, чтобы слышали только свои. – В Бочках солонина тридцать резаней за пуд. С овцы мяса пуд с небольшим, ну шкура. Выходит вдвое.

– Вдвое, – согласился я.

За дракона я торговаться не стал. Отсчитал четыре марки серебром из тех двадцати, что оставил Жора, и отдал дворфу в руку. Тот пересчитал, убрал за пазуху и в первый раз посмотрел на меня подольше.

Звали его Торке. Гера тут же сделал из него Тараса, и спорить сосед не стал, он просто не понял.

– Спроси его, – сказал я Стасу. – Если он будет привозить нам овцу в неделю, живую, за ту же марку. Мы её будем ставить под опору. Чтобы этот сюда ходил обедать, а к нему не летал.

Стас перевёл. Торке подумал, глядя на Гошу.

– Говорит, а если ваш вашу оставит, а его возьмёт?

– Возьмёт нашу, – сказал Рустам. – Он не дурак. Он ленивый.

Этого Стас переводить не стал. Сказал что-то своё, короткое, и Торке засмеялся в бороду. Засмеялся он хрипло и кивнул.

Славик тем временем уже писал в тетрадь, и писал долго.

– Марка в неделю, – сказал он, не поднимая головы. – Пятьдесят две в год. Это если он будет есть одну. Гер, у нас дракон дороже тебя.

– Я в неделю больше овцы съедаю.

– Ты свою не воруешь.

Половину овцы Торке нам оставил. Сказал, что она уже оплачена.

Торке увёз пустые санки за холм. Гоша дождался, пока тот пропадёт из виду, слез с опоры, взял половину овцы с земли у ворот и унёс наверх, не торопясь.

– Всё, – сказал Саныч. – Теперь он наш по бумаге.

Руду из Глухой Рустам высыпал на верстак на другое утро, все восемь кусков. Славика к утру отпустило: звон ушёл, и переспрашивать он перестал.

Лежали они у горна с тех самых пор, как мы их принесли, и за это время их никто не тронул. Бурые, тяжёлые, в рыжих натёках, и один кусок с тёмным блестящим боком. Рустам взял его, взвесил в ладони и положил обратно.

– Этого мало, – сказал он. – Пуд, может.

– На пробу хватит.

– На пробу хватит.

Стас подошёл и тоже взял кусок. Он держал его дольше, чем надо было, чтобы понять, что это руда. Руду эту мы выносили из отвала у штольни, а в двадцати шагах за обвалом стояла гладкая стена, за стеной зал, и на плите в зале был тридцать один отпечаток ладони.

– Мы туда ни разу больше не сходили, – сказал Стас.

– Весной.

Он положил кусок к остальным и отошёл.

Своего чугуна у нас не было с первого дня, и с первого дня Рустам про это говорил. Чугун у нас лежал земной: обрезки, старые станины, три болванки в углу. Втулки под вал он выточил из них, и это были последние болванки. Каждая следующая чугунная деталь теперь резала от земного запаса кусок, и запас этот больше не прирастал.

– Вагранка, – сказал Гера.

– Вагранка чугун переплавляет, – сказал Саныч. – Чушку в неё кидаешь, лом кидаешь. А руду в чугун варят в домне.

– Ну домна.

– Домна – это с дом. У нас будет с бочку.

– Значит, вагранка, – сказал Гера.

Строили её из тех трёх бочек, что вынесли из подвала после пожара. Одна лопнула по шву, та, что хлопнула у Славика за спиной. Рустам показал её Славику отдельно: шов разошёлся на полметра, и края вывернуло наружу. Славик потрогал край пальцем.

– Её вниз, – сказал он. – В самый жар. Пусть отработает.

Шов ей Рустам заварил накладкой. Её поставили вниз, вторую сверху и сварили в одну трубу, в рост Геры. Сварка ушла на пять электродов. Рустам их считал вслух, каждый, и после пятого сказал, что больше на эту трубу не даст.

Изнутри трубу обмазали глиной с лотка, с песком и битым кирпичом, в ладонь толщиной. Внизу Рустам оставил две дыры. Одну для воздуха, туда вмазали кусок трубы, и Саныч назвал его фурмой. Вторую, пониже, у самого дна, заткнули глиняной пробкой: через неё потом должен был выйти чугун. Повыше прорезали третью, для шлака.

Ставить её хотели у стены цеха, под навесом, чтобы не мокла.

– Пять шагов от стены, – сказал Саныч.

– Под навесом сухо.

– Пять шагов. Под навесом у нас уже горело.

Поставили в пяти шагах, на кирпичи, и Стас весь вечер сколачивал для неё щит из досок с подветренной