Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Славик весь день просидел над шлангом и тетрадью, считал обороты и шкивы, и к вечеру сказал, что если на промежуточный вал посадить шкив вдвое больше, воздуха будет вдвое. Такого шкива у нас не было. Стас сбил его из досок на гвоздях, в три слоя, крест-накрест, а Рустам проточил на токарке до круга. Вышел он тяжёлый, с запахом сосны, и Гера сказал, что вагранка у нас теперь наполовину деревянная.

Торке пришёл назавтра к обеду и привёл овцу на верёвке.

Овца была белая, упитанная и совершенно спокойная. Её привязали к колу под опорой, насыпали сена и отошли. Марку за неё Славик отдал сам и записал. Гоша на насесте приоткрыл глаз на овцу и снова задремал.

– Не берёт, – сказал Гера.

– Смотрят, – сказал Рустам. – При всех не возьмёт.

Сосед постоял, посмотрел на дракона, на овцу, на нас, и пошёл вдоль забора. У вагранки он остановился.

Козла мы так и бросили у разломанного низа, куском на снегу. Торке наклонился над ним, потрогал пальцем излом, потом поднял кусок шлака и понюхал. Потом сказал что-то Стасу, длинно, и показал рукой на юг, за холмы.

– Говорит, белого камня не клали, – перевёл Стас. – Без белого камня шлак стоит, и в печи холодно. Это, говорит, любой ребёнок знает.

– Спроси, где он есть.

Торке засмеялся ещё до перевода: о чём спросят, он, видно, понял и так.

– У него, – сказал Стас. – Хутор на нём стоит. Они из него известь жгут, стены белить. Весь холм белый, только под снегом не видно.

До его хутора было полдня пешком, и сосед сказал, что сани с камнем будут утром, если мы дадим за сани триста гвоздей. Славик сказал, что это дёшево, и сказал так, чтобы гость не понял.

– Он не спросил, что мы варим, – сказал Стас, когда Торке ушёл.

– Он и так видит.

– Он не спросил, откуда у нас такие гвозди. Он не спросил, что в трубе. Он пришёл за овцу и ушёл с заказом на камень.

– Он сосед, – сказал Саныч. – Соседу интересно, что у тебя горит. Остальное ему неинтересно.

Вечером мы собирали вагранке новое дно. Обмазка шла на ощупь, при фонаре, и глины с лотка осталось в обрез. Сушили ночью, снова на дровах.

Сани пришли затемно.

Торке шёл впереди, а за ним двое молодых тянули сани, оба выше его на голову, и оба молчали. Сыновья, сказал он, и больше про них ничего не сказал. На санях лежал белый камень крупными кусками, и сверху, под мешковиной, стоял бочонок.

Про бочонок никто не спросил.

Когда рассвело, овцы под опорой не было. Кол стоял, верёвка висела оборванной, сено лежало нетронутое, и на снегу вокруг не было ни одного следа, кроме наших.

– Ночью, – сказал Рустам. – Я же говорил.

Гоша спал на насесте, свернувшись, и вид у него был сытый.

Камень били вместе с его сыновьями, на той же плите, где Гера бил руду. Те работали молча и быстро, в такт, и к полудню камня было на две загрузки. Торке всё это время стоял у вагранки и смотрел, как Саныч мажет лётку.

Пресс в тот день не пускали. Грузили снова: уголь из ямы Саныча, руда, камень, уголь. Камня Саныч клал на глаз, горсть на ведро руды, и когда я спросил, откуда он знает, сколько, он сказал, что не знает, но меньше лучше, чем ничего.

Славик накинул ремень. Улитка завыла выше, чем в первый раз, и в шланге у него вода встала на четыре пальца.

– Четыре, – сказал он. – Было два.

Гудело теперь иначе. Пламя сверху поднялось выше трубы и стояло белым, и снег вокруг вагранки к вечеру стаял на три шага, до земли.

Шлак Рустам выпустил в сумерках. Он пошёл сам, стоило вынуть пробку, потёк по жёлобу в песок, светлый, тягучий, и остывал на песке зелёным стеклом.

Стас сфотографировал его на телефон, три раза, с разных сторон. Потом присел, подобрал остывший край и посмотрел сквозь него на свет из трубы. Стекло было бутылочное, с пузырями.

– Это же стекло, – сказал он.

– Шлак, – сказал Саныч. – Хороший шлак и есть стекло. Плохой – это то, что было вчера.

Торке что-то буркнул. Стас переводить не стал, по лицу и так было понятно.

Саныч опять стянул рукавицу и приложил ладонь к низу бочки.

– Живой, – сказал он. – Низ живой.

Постоял ещё и отнял руку.

Под лёткой в песке Рустам с утра выдавил формы, три желобка в ряд, длиной в руку. Песок был наш, речной, и Саныч до этого сутки сушил его на печке в бытовке, в противне, и ворошил, а перед плавкой взял горсть и растёр в пальцах.

– Сухой, – сказал он. – Если в песке вода, чугун её поймает и плюнет. Как та бочка.

Лётку пробивали при всех. Рустам встал сбоку, в фартуке и в маске, Саныч за ним, Гера с ломом за Санычем, и все остальные дальше, у щита. Торке с сыновьями стоял с нами. Ближе его не пустили, и он не просился.

Рустам ударил. Глина в лётке треснула со второго удара, и оттуда вышел чугун.

Шёл он тонкой струёй, сначала белой, потом оранжевой, и светился так, что тени от нас легли на снег назад, к забору. Над струёй летели искры, мелкие, и гасли в воздухе. Чугун дошёл до первого желобка, заполнил его, перелился во второй. Пахло горячим железом и мокрой глиной.

Никто ничего не говорил.

[ image52 ]

Струя ослабла на третьем желобке, и Рустам заткнул лётку глиной на ломике, и сразу стало темно.

Три чушки лежали в песке и светились красным. Потом тёмно-красным. Потом только одна, крайняя, самая толстая, светилась ещё, а по двум другим уже пошла серая окалина.

Рустам ждал, пока она остынет, час. Потом взял крайнюю чушку клещами, положил на край плиты и ударил кувалдой один раз.

Чушка разломилась. Излом был серый, мелкий, без дыр.

Он смотрел на него долго. Потом провёл по излому пальцем и поднёс палец к глазам.

– Серый, – сказал он. – Лить можно.

Потом отдал обломок Санычу, а тот мне.

Он был ещё тёплый. Тяжёлый, шершавый, в песке с одного бока,