Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Торке тем временем кивнул сыновьям, и те принесли с саней бочонок.

– Гулянка первой плавки, – перевёл Стас. – Говорит, у них так. Первый чугун обмывают. Иначе второй не пойдёт.

– Это кто сказал?

– Говорит, так всегда было.

Саныч сходил в конторку, где у нас бродило второе пиво, и принёс свою банку. Торке выбил из бочонка пробку, налил в кружку тёмного, густого, пахнущего хлебом, и первую кружку, к моему удивлению, вылил на ту чушку, что осталась целой. Чушка зашипела, и пар от неё ушёл в темноту.

Вторую кружку он протянул мне.

Пили у вагранки, в снегу, в темноте, при свете из трубы. Сосед пил наше пиво и морщился, и буркнул про него что-то короткое, и Стас перевёл: молодое. Гера потом утверждал, что там было что-то покрепче. Сыновья Торке пили молча и смотрели на цех, на ворота, на вал через ворота, и один раз младший спросил у Стаса, почему свет в окнах не дрожит. Стас сказал ему, что так надо, и тот поверил.

Саныч с Торке сидели рядом на ящике. Ни слова друг у друга они не понимали. Один рассказывал что-то про свой хутор и показывал руками, какой у него известняк. Другой рассказывал про литейку на старом заводе и показывал руками, какой у них был козёл. Оба кивали.

Гера учил сыновей нашему слову, вагранке. Выучили они его на второй кружке и дальше говорили сами, по очереди, и каждый раз смеялись.

Славик сидел над тетрадью, даже тут, с кружкой на колене.

– Три чушки, – сказал он мне. – Пуда полтора. Руды ушло пудов пять, угля восемь мешков, камня сани, электродов восемь, два подшипника, лента, и козёл. Если всё это считать, то это самый дорогой чугун на континенте.

– Считай.

– Я считаю. – Он закрыл тетрадь. – Второй будет дешевле.

– Если будет в чём лить, – сказал Саныч с ящика.

Вагранку у фурмы выело до железа. Глина с лотка в таком жару потекла вместе со шлаком, и обмазки хватило на одну плавку. В литейке, объяснил Саныч, печь мажут после каждой плавки, только мажут глиной, которая жара не боится. Такой глины у нас не было, и где её брать, не знал никто.

Рустам сидел в стороне, на чурке, с обломком чушки в руке. Он весь вечер его не выпускал.

– Втулки, – сказал он мне, когда я подошёл. – Свои.

– Свои.

– Для вала. Для пресса. Для колеса весной.

Про колесо он сказал и замолчал. Я сел рядом. Посидели.

Когда бочонок стал лёгким, Гоша слетел с опоры.

Слетел он тихо, в темноте, и сел у вагранки, на круг голой земли, где стаял снег. Земля там была тёплая. Он потоптался, лёг на неё брюхом, во весь круг, и закрыл глаза. Сыновья замерли. Отец их посмотрел на дракона, потом на меня.

– Спрашивает, он всегда так, – сказал Стас.

– Всегда, где тепло.

Торке сказал что-то своим, и старший, первый раз за весь день, засмеялся.

Уходили они за полночь. У ворот Торке остановился, повернулся и сказал Стасу несколько слов, глядя на меня.

– Говорит, гать встала, – перевёл Стас. – Кто к торгу в Вагге, тому теперь дорога. И говорит, на съезде скажет про дракона, что ваш и что платите.

Торке надел рукавицы и пошёл за санями. Сыновья тянули их пустые, и старший всё оборачивался на ворота, пока не стало совсем темно.

Гоша проспал у вагранки до утра. Утром земля под ним была ещё тёплая, а сам он был весь в золе и серый теперь с обоих боков.

Гонец стоял у двери, пока князь не махнул ему рукой.

На столе остались бумага из железного ряда, сложенная вчетверо, и тряпица, завязанная узлом.

Бумагу Гроар отодвинул, не развернув. Развязал тряпицу.

Гвоздь был серый, матовый, с плоской шляпкой, и на шляпке стоял кружок с чертой. Князь покатал его по ладони. Поднёс к глазу и посмотрел вдоль стержня на свет из окна. Положил. Взял снова, двумя пальцами за концы, и нажал.

Гвоздь не согнулся.

[ image53 ]

Гроар нажал ещё раз, сильнее, и четыре косы на его бороде качнулись. Гвоздь остался прямым.

Он положил его на тряпицу и долго вытирал пальцы о край скатерти.

Дочь сидела у другого конца стола над книгой счетов и за всё это время не перевернула ни одной страницы.

– Такой не согнёт и твой кузнец, – сказал князь.

Ильда встала, подошла, взяла гвоздь с тряпицы и опустила в карман кожаного фартука.

Руку из кармана она не вынула.

Щиток Славик сдавал Санычу полчаса.

Сдавал он его по листу, который написал себе ночью, и лист этот был на две стороны. Стрелка, рубильники, куда смотреть, когда качнётся, что делать, если качнётся и не встанет. Чайник на плитку ставить только при пустом прессе. Кто у щитка стоит, тот может остановить кого угодно, хоть Рустама.

– И Геру, – сказал Славик.

– Геру в первую очередь, – сказал Саныч.

Он слушал всё это стоя, в ватнике и в кепке, кивал на каждой строке и ни разу не перебил. Когда Славик дошёл до конца и перевернул лист, чтобы начать сначала, Саныч взял у него лист из рук, сложил вчетверо и сунул себе за пазуху.

– Иди уже, кассир.

Славик постоял у щитка ещё немного. Посмотрел на стрелку. Стрелка стояла.

– Звать, если что, некого, – сказал он. – Девять дней туда, девять назад.

– Знаю.

– Я просто говорю.

– А я просто знаю.

Гера провожал нас до ворот и ругался всю дорогу, что торг без него, что Ильду все увидят, а он нет, и что Рустам с ним за три недели не скажет и сорока слов. Рустам шёл рядом и на это ничего не сказал, чем подтвердил.

Рустам отвёл меня в сторону, к вагранке. Там у него на плите лежали две формы, набитые в песок, под первые две втулки.

– Отольём, пока вас нет, – сказал он. – Проточу. Поставлю на промежуточный вал, подшипники верну Славику.

– Верни.

– Верну. – Он