Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Не весит?

– Так сказали. Что мешок у них лёгкий и за полпуда идёт. Кто-то сказал, что это обман. Кто-то сказал, что это новая мера. И подрались.

– Из-за мешка?

– Из-за меры, – сказал Стас. – Я не понял, кто победил.

Славик записал всё это в тетрадь, и строчку про мага подчеркнул.

Утром до торга к нашим саням пришли ваггские кузнецы.

Пришли они вчетвером, в кожаных фартуках, и на фартуках у каждого было выжжено одно и то же: молот, и поперёк молота черта. Старший был седой, с руками в буграх, и первым делом, даже не поздоровавшись, развязал наш мешок и сунул туда руку.

Достал горсть. Посмотрел. Высыпал обратно. Достал вторую, с другого края.

Сказал что-то Стасу.

– Спрашивает, все такие, – перевёл Стас.

– Все.

– Спрашивает, сколько в мешке.

– Тысяча.

Старший взвесил мешок на руке, и лицо у него стало скучным. Это было лицо, какое бывает у покупателя, который собрался брать.

Торговались недолго. Мешок взяли по тринадцать марок, все шесть, какие он смог увезти на своих санях, и деньги отсчитал старший сам, серебром. Два мешка Славик придержал: сказал, что для стола.

– Для какого стола? – спросил Стас.

– Для того, за которым меряют.

Старший кузнец, уходя, вернулся от угла и сказал Стасу ещё одно.

– Говорит, скобу видел у Хёгни. Говорит, на столе сегодня увидимся.

Стол стоял посреди площади, под навесом, и был он длиннее, чем я думал. Толстая доска на козлах, и на доске, на сукне, в ряд лежала гильдейская мера: бронзовые гири, от малой до пудовой; бронзовый стержень с насечками, длиной в две ладони; медный круг с дырами разной ширины; и ещё какие-то вещи, названия которых я не знал.

За столом сидел Дреск. Один. Справа от него на табурете писарь, тот же молодой, с сумкой, и лист на дощечке. Слева стоял приказчик из Бочек.

Вокруг стола уже стоял народ, и народу было много. Старшины рядов со своей мерой в руках, в мешках, в ящиках. Кузнецы. Торговцы. Гоблины с сумками, которые пришли смотреть. Ваггские с молотом на фартуках стояли кучкой у края, и старший кивнул мне через головы.

У края ряда, в стороне, стоял эльф. Высокий, в сером плаще. Ничего не держал в руках и ни к одному прилавку не подходил.

Меру сверяли с утра. Старшина соляного ряда выложил гири, Дреск положил рядом свои, покачал на весах, сказал слово, и две гири соляного ряда писарь записал, а третью приказчик забрал. Старшина ничего не сказал и ушёл. Следующий. Следующий.

Старшина скобяного ряда принёс свой локоть, деревянный, окованный с концов медью. Дреск положил рядом свой, бронзовый. Деревянный оказался короче на полногтя. Приказчик взял его, переломил через колено и бросил в корзину под столом. Новый стоил две марки. Старшина отсчитал их молча, взял бронзовый и ушёл, и по спине его было видно всё, что он думает.

Хёгни стоял рядом со мной.

– Каждый торг так, – сказал он тихо. – Каждый торг кто-нибудь платит за новый. Старый потом у того же приказчика в Бочках продаётся как мера для дома.

Нас Дреск вызвал сам.

– Артём Ковалёв из Ржавого Дола.

Сказал он это не громко, но площадь стихла.

Мы подошли. Славик поставил на край стола мешок. Стас поставил ящик.

– Ответ, – сказал Дреск.

– Под гильдию не пойдём.

Сказал я это так же, как он, не громко. Писарь записал. Дреск кивнул, и лицо у него не поменялось.

– Тогда меряю, – сказал он.

Он развязал наш мешок, запустил туда руку и достал гвоздь. Положил его на сукно рядом с бронзовым стержнем. Посмотрел. Потом взял мешок и поставил на весы, против гильдейской гири в полпуда.

Мешок не дотянул.

Это видно было всем. Коромысло ушло на сторону гири и там осталось.

– Недовес, – сказал Дреск. – Мешок у тебя под знаком ходит за полпуда. Полпуда в нём нет.

– Мешок у нас не полпуда, – сказал Славик. – Мешок у нас тысяча.

Дреск посмотрел на него.

– Тысяча чего?

– Гвоздей. Одинаковых.

– Тысячу в Кряже никто не считает. Считают вес. Тысяча у тебя одна, у соседа другая. Вес у всех один. Он лежит здесь.

Он положил ладонь на гирю.

Вокруг загудели. Кто-то засмеялся. Ваггские кузнецы у края не смеялись.

Дреск тем временем открыл наш ящик и достал болт. Шестигранная головка, кружок, накатанная резьба. Взял бронзовый стержень и положил поперёк болта, насечкой к резьбе.

– Толщина не в палец, – сказал он. – Меньше. Мера Кряжа – палец. Это не палец.

Писарь записал.

– Палец чей? – спросили сзади.

Спросили женским голосом, и низким.

Люди расступились не сразу. Сначала обернулись, потом отошли, и между ними к столу вышла она.

Маленькая. Мне по грудь, даже меньше. В кожаном фартуке поверх шубы, и фартук был рабочий, прожжённый в двух местах. Две медные косы, и в косах кольца, по три в каждой. На подбородке тонкий белый шрам. Глаза зелёные, и смотрели они на болт.

За ней двое дворфов несли мешок.

– Ильда Хорн, – сказал Жора у меня за спиной. Тихо, для меня.

– Бумагу про болт писала я, – сказала она Дреску. По-людски она говорила чисто и медленно, с паузами. – Там написано: толщиной в палец. Палец был мой.

Она подняла руку и показала палец. Потом взяла со стола заводской болт и приложила к пальцу. Сошлось.

Кто-то сзади засмеялся, уже громко.

Дреск не засмеялся.

– Мера не рука, – сказал он. – Мера лежит на этом столе.

– Лежит, – согласилась Ильда. – Сейчас посмотрим, что она меряет.

Она сунула руку в карман фартука и выложила на сукно болт. Серый, с гайкой, навёрнутой на два витка.

Славик рядом со мной перестал дышать.

Болт был наш. Земной, двенадцатый, со старого стеллажа. Такой же, какие Стас вывалил перед Жорой из ящика.

– Бочки, – сказал Славик. Тихо, себе. – Девятый день. Узел не мой.

Ильда услышала. Она повернула к нему голову, посмотрела на тетрадь у него за пазухой и сказала: