Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Прут по нашей мерке, – сказал я Ильде. – Толщиной в палец. В мой. Не толще.

Она посмотрела на мою руку. Потом на свою.

– Тогда неустойка вдвое.

– Тогда и задаток вдвое.

Она сжала кулак и держала его сжатым долго, дольше, чем за весь вечер. Жора в углу перестал дышать. Потом она разжала руку и положила её на стол ладонью вниз.

– Вдвое, – сказала она.

Мерку под прут Стас вырезал ей тут же, из запасной скобы, которую он придержал для себя, напильником при свече: два выреза, в один прут обязан войти, в другой нет. Ильда повертела мерку в пальцах, попробовала сунуть в узкий вырез свой палец, и палец не вошёл. Мерку она убрала в карман фартука, туда же, где лежал болт.

Сошлись к ночи. Задаток клан дал ещё сорок марок, и Жора пересчитал их при всех, хотя никто не просил.

Пиво на столе стояло тёмное, дворфье, и Ильда пила его наравне со мной и со Стасом, и на третьей кружке Стас начал путать слова, а она нет. Перед уходом она встала, посмотрела на меня прямо и сказала:

– Договор привезу сама. Хочу видеть, где это делают.

– Приезжайте.

Она кивнула и вышла, и двое её дворфов вышли за ней.

– Она на тебя смотрела, – сказал Стас, когда дверь закрылась.

– Она на всех так смотрит. Она считает.

Стас хотел сказать что-то ещё, посмотрел на Славика и не сказал.

Хёгни пришёл, когда мы уже собирались спать. В дверь он не входил, стоял на пороге, в шапке.

– Дреск уехал, – сказал он. – На ночь глядя, в Бочки. Гири оставил на столе.

– И что теперь?

– Теперь до весны тихо. – Он поправил лом за поясом. – На съезд он всё равно поедет. Со своими тремя строками. Столом он их больше не подопрёт, но строки остались.

– А ты?

– А я скажу, что копал. – Хёгни пожал плечами. – Что платили честно и сверху. Я это уже говорил.

Он ушёл вниз, и слышно было, как в общей зале при его появлении стало тише.

Во дворе торгового дома, у ворот, в темноте, нас ждал писарь.

Дощечки у него в руках уже не было. Сумка висела на плече пустая. Он стоял в снегу, видно, давно, потому что снег на его шапке лежал горкой.

Он посмотрел на Стаса. Потом на меня.

– Подмастерье вам не нужен? – спросил он.

___________

Осталось 2 главы. Пока не знаю стартовать новый том или сразу заняться корректировкой ошибок. Но я постараюсь всё успеть на выходных!

Пока наши товарищи варятся в ином мире 24/7 ваш автор работает во вторую смену и времени категорически ни на что не хватает.

Спасибо всем читателям, которые помогают с книгой. Это ценно. )

Обратно шли тем же ходом, только сани у Хёгни стали легче, а наши тяжелее: вместо гвоздей в них лежало серебро, и Славик спал на нём.

Спал он, если честно, мало. Всю дорогу он сидел на мешке с деньгами, держал тетрадь на коленях и пересчитывал то, что уже пересчитал в Вагге. Сто шестьдесят марок с мелочью. Сорок из них чужие, задаток, и отдавать их придётся метизом. Двадцать до того тоже чужие. Он каждый вечер вычитал их заново и каждый вечер получал одно и то же.

– Сходится? – спросил Стас на третий вечер.

– Сходится.

– Тогда чего ты считаешь?

– Чтобы сходилось.

Стас подумал и больше не спрашивал.

На пятый вечер он сел рядом со мной у печи на постоялом дворе и сначала молчал, глядя в огонь.

– Она про тебя спрашивала, – сказал он потом. – Ильда. Когда вы со Славиком над договором сидели.

– Что спрашивала?

– Женат ли.

– И что ты?

– Сказал, что ты женат на работе. – Стас подкинул в печь полено. – Она засмеялась. Сказала, что она на своей тоже.

Я ничего на это не ответил. Стас посидел ещё, посмотрел на меня сбоку и ушёл спать, и по спине его было видно, что ответа он ждал другого.

Река встала, пока нас не было. Когда гать кончилась и дорога пошла вдоль Гремучей, я увидел лёд. Серый, в торосах у берегов, и по середине белый, гладкий, с дорожкой лисьих следов с того берега на этот. Лоток под снегом было не разглядеть. Колесо стояло на своём валу, в шапке снега, и лёд подошёл к нему вплотную и остановился.

– Цело, – сказал Стас.

– Воду спустили. Лёд ему нечего ломать.

Стас достал телефон и сфотографировал колесо в снегу, и потом лёд, и потом нас на санях. Батарею он заряжал от жилы и берёг её теперь меньше, чем в первый месяц, но всё равно берёг: телефон у него остался последней вещью, в которой лежала дорога домой, пусть даже одними картинками.

Хёгни посмотрел на колесо с саней, долго, и ничего не сказал. Про лоток он предупредил нас ещё осенью, и повторять ему было незачем.

К воротам мы подъехали в сумерках, и первым нас увидел Гоша.

Он поднял голову на насесте, посмотрел на сани и лёг обратно, и по этому Гера, который стоял у горна, понял, что едут свои. Выскочил он без ватника, в фартуке на голое тело, и первым делом спросил, какая она.

– Кто?

– Ильда.

– Маленькая, – сказал Стас. – Пьёт больше тебя.

Гера посмотрел на него с недоверием и пошёл забирать мешки.

Хёгни у ворот не задержался. Помог снять наши мешки, потом достал из саней банку, ту самую, заткнутую тряпкой, почти полную, и отдал Гере в руки.

– Санычу, – сказал он. – Скажи: молодое. Зайду через год. Тогда и попробую.

Гера взял банку и долго держал её, не зная, куда деть.

Саныч встретил нас у щитка. Встал, когда мы вошли, достал из-за пазухи лист Славика, сложенный вчетверо, развернул и отдал ему.

– Стрелка стояла, – сказал он.

Славик взял лист. Лист был тот же, только внизу, на свободном месте, появились строчки, мелко, карандашом, почерком Саныча. Дата, стрелка, что сделано. Каждый день, девять дней подряд, и ещё девять.

Славик читал это стоя, долго. Потом сложил лист и вложил