Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Писать ты стал разборчиво, – сказал он.

– Двадцать лет в журнал смены писал. Разучиться не успел.

Серебро Славик унёс в конторку сам, в два захода, и в конторке пересчитал ещё раз, при лампе, на ящике. Сошлось. Он запер ящик, ключ повесил туда, где висят все наши ключи, и лишь тогда пошёл в душ. Мылся он сорок минут, первый раз за три недели, и никто его не торопил, даже Гера.

Отчитывались вечером, за ужином, и Славик слушал с тетрадью.

Рустам отлил две втулки из своего чугуна. Одна вышла с раковиной, её он переплавил. Вторую проточил, и она стоит на промежуточном валу вентилятора. Третью отлил на другой день, и она стоит там же, в паре со второй. Раковина вышла от песка: форму набили днём, залили к ночи, и песок на морозе взял сырость. Саныч это говорил, и Рустам сказал об этом сам, раньше, чем Саныч успел напомнить.

– Подшипники, – сказал Славик.

– В коробке. Оба.

Славик сходил в подвал. Вернулся, сел, записал и в первый раз за вечер улыбнулся.

Уголь за это время Саныч с Герой жгли в яме дважды. Гера за три недели сделал семь мешков гвоздей и сорок болтов, и болты, сказал он, бил сам и сам считал удары. Каждый прогнал через земную гайку, и гайка пошла на все сорок. Про это он сказал два раза. Саныч за это время два раза варил пиво. Второе пиво, сказал он, лучше первого, а третье будет лучше второго, и это он знает точно.

Торке приводил овцу дважды. Обе ушли ночью, без следов.

Колесо Рустам обещал проверить с утра, и назавтра он спустился к колесу по льду и простучал вал у ступицы, лопасти и заслонку выше по трассе. Вернулся он с красными руками и сказал, что всё целое, а заслонку весной надо менять: доску повело.

– Марку за каждую я отдал из тех пяти, что ты оставил, – сказал Саныч. – Он брать не хотел, говорил, что мы теперь вроде как знакомые. Я его уговорил.

– Как?

– Налил.

Про Ваггу рассказывал Стас, и рассказывал лучше, чем было, но я не поправлял. Гера слушал про стол, про скобу и про то, как Дреск встал, и в одном месте встал сам и сел обратно. Про Ильду он спросил три раза, и три раза Стас сказал, что она маленькая и пьёт больше него. Про писаря у ворот Стас сказал в самом конце, мимоходом.

– И что ты ему ответил? – спросил Саныч.

– Что мы не гильдия, – сказал я. – Подмастерьев не держим.

– А он?

– А он ничего. Постоял и ушёл.

Саныч кивнул и налил себе ещё.

Потом Славик закрыл тетрадь, положил на неё ладонь и сказал то, ради чего весь вечер слушал.

– Две тысячи до ледохода.

– Две.

– Метчиков у нас на тысячу. Двести уже ушло в Хорн. Сорок Гера накрутил. Выходит, до ледохода нам надо своих метчиков штук пять. Лучше десять.

Рустам поставил кружку.

– Из чего?

Инструментальной стали у нас не было. Была штамповая, кусок, но она ушла на плашки. Были свёрла, но свёрла жалко. Были напильники.

Напильников у меня в цеху лежал целый ящик. Стёртые, с забитой насечкой, с отломанными хвостовиками, их копили лет десять и не выбрасывали: сталь хорошая, выкинуть рука не поднималась. Рустам высыпал ящик на верстак и выбрал из него шесть потолще.

– Напильник каленый, – сказал он. – Его резать нельзя. Сначала отжечь.

Отжигали в горне, в угле, до вишнёвого, и потом оставили остывать вместе с горном, до утра, закопанными в золу. Утром напильники были серые, мягкие, и Рустам поцарапал один гвоздём, и гвоздь оставил след.

Резьбу нарезали на токарке, резцом, по земной гайке, и после каждого прохода Рустам пробовал гайку рукой. Двенадцатая, шаг один и семьдесят пять. На третьем напильнике у него пошло с первого раза, и он полминуты стоял и смотрел на резьбу, не веря.

Канавки делал Стас, на фрезерном, от щитка. Программу он писал полвечера, и полвечера Славик стоял у него за плечом и смотрел, сколько возьмёт станок на холостом и сколько на резе, и убирал под него ступени. Две канавки вдоль резьбы, чтобы стружке было куда уходить. Заборный конус Рустам вывел на точиле, на глаз, и потом ещё раз, по шаблону из жести.

Калили в масле. Отпускали на плите у горна, пока по металлу не побежал соломенный цвет, и сразу в масло.

Первым метчиком нарезали шесть гаек.

На седьмой он сломался.

Сломался он с тихим щелчком внутри гайки, на третьем витке, и Гера, который его крутил, выпрямился с воротком в руках, и в воротке у него осталась половина метчика. Вторая половина сидела в гайке, намертво, заподлицо с торцом.

– Я не сильно, – сказал Гера. – Честно, не сильно.

Рустам забрал у него гайку, посмотрел в неё против света и положил на верстак.

– Стружка, – сказал он. – Две канавки мало. Забило, и он встал. Гера крутил, он держал. Вот и всё.

– Я же говорю, не сильно.

– Не сильно. Он слабее.

Сломанный метчик Рустам разложил на верстаке половинками. Излом был мелкий, серый, одинаковый по всему сечению. Калка прошла насквозь, сталь была хорошая, ошибка была в форме.

Гайку с обломком выбить не удалось. Рустам положил её на полку над верстаком, где у нас лежит всё, что сломалось в первый раз: первая волока, первая гильза, половинка первой гвоздильни, кусок первого козла. Полку эту завёл Славик, и называл он её музеем. Гера называл её иначе.

Второй делали три дня. Канавок Стас нарезал три. Заборный конус Рустам сделал длиннее, на четыре витка вместо двух, чтобы метчик входил мягче. Крутить Гере было велено по полоборота вперёд и четверть назад, чтобы ломать стружку, и Славик дописал это на лист у ворот, последней строкой.

Смазку придумал Саныч. Земного масла у нас оставалось на донышке, и он принёс сало, топлёное, в банке.

– Свиное? – спросил Стас.

– Бараний. Торке.

Вторым метчиком нарезали сто двадцать гаек. На сто двадцать первой Гера сказал, что тяжело пошло, и Рустам снял метчик и посмотрел на свет. Кромки сели, но целые.

– Переточу, – сказал он. – Ещё на сотню хватит.

Славик записал сто