Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Это же…

– Знаем, – сказал я.

– Это же Дреска внук!

– Вот! – сказал Гера от горна. – Я говорил!

Ларни поднял голову, посмотрел на Гришу и продолжил бить.

Гриша рассказывал потом за кашей, торопливо, глотая половину. В Бочках говорят, что Дреск вернулся с торга без гирь, три дня никого не принимал и на четвёртый открыл лавку. Про внука говорят двое. Одни, что дед его выгнал. Другие, что сам ушёл.

– А как было? – спросил Гриша у Ларни через стол.

– Сам, – сказал Ларни.

Гриша посмотрел на него, потом на меня, потом доел кашу и больше про это не спрашивал. Но уезжая, у ворот, сказал мне тихо, что если парня спросят в Бочках, где он, то ответ завтра будет знать весь город.

– Пусть знает, – сказал я.

Третий метчик калили уже при нём.

Ларни стоял у горна с клещами и смотрел, как Рустам кладёт калёный метчик на плиту и ждёт цвета. Цвет пошёл пятнами: у хвостовика уже синий, у заборного конуса ещё светлый. Рустам сбросил метчик в масло и выругался по-своему, тихо.

– Можно сказать? – спросил Ларни.

Рустам посмотрел на него.

– Говорите.

– У нас отпускают в песке. Песок в противень, противень на угли, песок греют без пятен, до того, как начнёт течь, если на него дунуть. В песок кладут и ворошат. Цвет идёт по всей вещи сразу.

Рустам подумал. Потом взял противень, в котором Саныч сушил песок под формы, и поставил на угли.

Четвёртый метчик вышел соломенным от хвоста до кромки, весь одинаковый. Нарезал он сто восемьдесят гаек до первой переточки. Славик записал это в тетрадь, и рядом со ста восемьюдесятью приписал, мелко: песок, Ларни.

Гера прочёл запись через плечо и промолчал. Но вечером, когда Ларни мыл за собой миску, Гера отдал ему свою, и Ларни вымыл и её.

В конце недели Торке привёл овцу. Привязал её к колу, взял у Саныча марку и пошёл было к воротам, но у горна остановился и посмотрел на Ларни. Смотрел он долго. Потом сказал что-то короткое, и Ларни ответил так же коротко, не переставая бить.

– Что он сказал? – спросил я у Стаса.

– Спросил, чей он. Ларни сказал, что свой. – Стас подумал. – Торке сказал, что так не бывает. Ларни сказал, что теперь бывает.

Торке хмыкнул в бороду, надел рукавицы и ушёл, и у поворота оглянулся на горн один раз.

Зима встала окончательно. Снег шёл через день, мелкий и сухой, и к утру заметал тропу к ручью так, что Рустам ходил на плиты по пояс. Гоша лежал на насесте, свернувшись, и снег на нём таял вокруг камня, и камень ночью светил в окна цеха бледным кругом.

Вечерами после Вагги я сидел в цеху один.

Не один, конечно. У щитка сидел кто-то, по очереди, и машина стучала, и вал гудел под балками. Но дальний угол, где у меня стоял верстак с чертежами, после девяти был мой, и туда никто не ходил. Я считал. Две тысячи до ледохода, метчики, конусы, уголь, прут от клана, которого ещё нет. Считать это можно было до утра, и каждый раз выходило по-разному.

Дреск у стола обещал посмотреть, кто станет чинить вещи, которые не садятся. Я эти слова вспоминал чаще, чем хотел. Наши вещи не садятся. Скоба не садится. Болт не садится, гайка идёт на любой. Съёмник у ручья не садится, и подновлять его некому и незачем. Выходило, что Дреск прав и в этом: мастер, который живёт на подновке, при нас не нужен. И внук этого мастера спал сейчас у нас в конторке.

Считал я и другое, то, что не говорил никому, кроме Славика. Линз у лазера две, запасных. Сопел четыре. Защитных стёкол шесть. Каждая новая пара на жиле – это пластины, пластины Стас режет лазером, и лазер каждый рез что-то съедает. Две тысячи болтов до ледохода лазеру не нужны ни одного реза. Но всё остальное, что завод хочет делать весной, стоит линз.

Спал я той зимой плохо. Засыпал сразу и просыпался в три, и лежал, и слушал, как стучит машина, и вставал проверить, стучит ли. Стучала. Я ложился обратно и считал болты.

В тот вечер у щитка сидел Стас. Остальные спали. За окнами мело, и в стекло с той стороны скреблась позёмка. Ларни спал в конторке, и Гера перед сном два раза ходил проверить, спит ли.

Я сидел над листом с расписанием и крутил в пальцах карандаш. Потом отложил карандаш, и палец пошёл сам.

Пошёл он по столешнице, по воздуху над ней, и нарисовал то, что я видел каждый день два месяца подряд. Контур с плиты. С той, что лежит у ручья под дёрном и под Гошей. Стас резал его десятки раз, я смотрел на него на экране, на листе, на стали, под лупой, и знал его на память. Здесь он идёт прямо. Тут поворот, мягкий, без рывка. Тут длинная дуга вниз. Тут встречный изгиб, который Стас называл крючком.

Рисовал я его машинально. Палец шёл по памяти и шёл точно.

На длинной дуге в левой руке закололо. В левой, как на мосту в первый поход в Бочки и в лавке у эльфа, только сильнее.

От локтя к пальцам, мелко, иголками. Я подумал, что отсидел, и не остановился. Палец шёл дальше. На крючке кислым отдало в зубы, как от батарейки на языке, и я это вспомнил. Бочки, фонарщик у столба, эльф в лавке с ладонью на камне.

Я хотел остановиться.

Палец не остановился.

Он шёл последним отрезком, к началу, к точке, откуда вышел, и воздух над верстаком стал плотным. Я видел это глазами: над столешницей дрожал воздух, и дрожь шла точно по той линии, где прошёл палец, и нигде больше. Рука у меня от плеча до ногтей стала чужой и тяжёлой, и я её не держал. Её держало то, что я нарисовал.

Я дёрнул палец в сторону, чтобы не замкнуть.

Опоздал на полногтя.

Контур закрылся.

– Бля, – успел сказать я.

[ image57 ]

Ударило давлением, в грудь и в уши разом, и хлопок я услышал позже, уже лёжа. Верстак ушёл от меня целиком, вместе с листами, лампой и тисками, через проход, над полом, и ударился в