Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Листы летали по цеху ещё долго. Лампа с верстака разбилась о стену, и в углу стало темнее, но под балками свет горел, как горел.

Я сидел на полу. Табурет лежал рядом, на боку. Левая рука висела, я её не чувствовал совсем. Во рту было кисло и железно.

– Пиздец, – сказал я полу. Голос вышел чужой.

Машина стучала своё. Вал гудел. Свет не мигнул ни разу.

Стас бежал от щитка через весь цех, и бежал молча. Добежал, остановился надо мной, посмотрел на стену, на верстак, сложенный у стены, на меня.

– Живой?

– Живой.

Он сел на корточки. Взял мою левую руку за запястье, поднял и отпустил. Рука упала.

– Ахренеть, – сказал он шёпотом.

– Тём, – сказал он тихо. – Ты что сейчас рисовал?

___________

Завтра выходит последняя глава 1го тома!

2й том будет выходить ежедневно и платно на сторонней площадке в связи с отсутствием коммерческого статуса.

Но я не брошу тех, кто не хочет или не может переходить на другую площадку. Главы здесь будут выкладываться через день-два (пока в сомнениях по времени) и закончится том на АТ позднее.

Ответить Стасу я не успел.

Сначала хлопнула дверь бытовки, потом дверь конторки, и через цех к нам бежали уже все. Гера первым, в одних штанах и с ломом. За ним Рустам, босиком. Саныч в ватнике на голое тело. Славик в очках, но без штанов, и увидел он это только у щитка, и возвращаться не стал.

Остановились они в проходе, между мной и стеной, и смотрели на верстак.

Верстак стоял у стены у ворот на боку, ножками внутрь, и тиски на нём висели, свернувшись на сторону. Под ним лежали осколки лампы. Листы расписания лежали по всему цеху, один висел на ремне под валом и ездил вместе с ремнём по кругу.

– Это чего? – спросил Гера.

Ответить я не успел и ему.

В дверях конторки стоял Ларни. Он не бежал. Он вышел, встал в проёме, одетый, в шапке, и смотрел. Сначала на стену. Потом на верстак. Потом на меня, на пол, и на левую руку, которая лежала у меня на колене мёртвым грузом.

Смотрел он на руку дольше, чем на всё остальное.

– Верстак сорвался, – сказал я ему. – Иди спать.

Он постоял ещё. Потом кивнул, ушёл в конторку и закрыл за собой дверь, тихо.

Гера посмотрел на закрытую дверь, потом на меня.

– Сорвался, – повторил он. – Верстак. Два центнера. Через проход. Тём, ты мне сейчас в глаза скажи, что он сорвался.

– Не скажу.

Стас так и сидел рядом со мной на корточках. Он сказал за меня, тихо, чтобы от конторки было не слышно:

– Он рисовал. Пальцем. В воздухе. Я от щитка видел.

Все повернулись ко мне.

Врать своим я не стал. Сказал всё, как было: контур с плиты, машинально, палец пошёл сам, рука иголками, кисло во рту, остановиться не смог, дёрнул в сторону и опоздал на полногтя. И что было потом, они видели и без меня.

Слушали молча. Саныч в середине сел на ящик, потом встал, подошёл, взял меня за левую руку и стал растирать её от запястья к локтю, молча, своими лопатами. Я не чувствовал ничего. Он растирал всё равно, до конца рассказа. Рустам стоял, скрестив руки, и за всё время ни разу не пошевелился.

– Как в зале, – сказал Стас, когда я кончил. – Ладонь в отпечаток, и фонари гаснут. Только наоборот.

– Не знаю, как в зале.

– Я тоже не знаю. Но похоже.

Он встал, сходил к верстаку, порылся под ним и вернулся с обрезком листа, с тем, на котором у меня лежал карандаш. Положил обрезок на пол передо мной. Сел над ним и повёл пальцем. Тот же контур, он его знал лучше меня. Прямо, поворот, длинная дуга, крючок. К началу.

Замкнул.

Ничего не было. Обрезок лежал, где лежал.

Стас посмотрел на свой палец, потом на мой. Нарисовал ещё раз, медленнее. Опять ничего.

– У меня не выходит, – сказал он. Прозвучало это обиженно, и Гера хмыкнул, хотя смешно ему не было.

– Рустам, – сказал Стас.

– Нет.

Рустам сказал это сразу, как тогда в зале, где он отказался класть ладонь, и мы все это вспомнили одновременно.

– Гер?

Гера посмотрел на обрезок. Потом на свой палец, толстый, с отрубленной фалангой на мизинце. Потом на верстак у стены.

– Я боюсь, – сказал он честно. – Если у меня выйдет, я вас всех тут в стену положу.

Саныч с ящика засмеялся, коротко, и все засмеялись вслед, и стало легче.

Решали на полу, в проходе, шёпотом, и решили быстро. Про это за ворота ни слова. Как про зал. Для чужих – верстак сорвался с опоры, ночью, от вибрации вала. Верстак чинит Рустам с утра, при всех, и ругается при этом громко. Рисовать я больше ничего не рисую, пока мы не поймём, что это было.

– А мы поймём? – спросил Гера.

– Не знаю.

– Тём, – сказал Гера. – А если ты чихнёшь? Или почешешься? Ты так рукой махнёшь, и что, опять?

– Не знаю.

– Тогда ты рукой не маши, – сказал Гера очень серьёзно. – Ты вообще при мне руки держи в карманах.

– А он? – Гера показал подбородком на конторку.

Я посмотрел на дверь. За ней было тихо.

– Он смотрел на руку, – сказал Славик. Он стоял без штанов у щитка и держал себя за локти, и было видно, что думает он об этом, а о штанах забыл совсем. – Не на стену. На руку. Я видел.

– Я тоже видел.

– И?

– И ничего. Он сказал, что будет говорить мне всё, прежде чем писать деду. Посмотрим.

Рука отошла к утру. Сначала пальцы, потом ладонь, потом всё до локтя, иголками. Кислый вкус во рту держался до завтрака, и Саныч, наливая мне чай, насыпал в него сахару вдвое против обычного и промолчал.

Верстак Рустам чинил с утра, при всех, и ругался громко. Ножки выгнуло внутрь, и выправлять их пришлось на плите, кувалдой, а столешницу он отстукивал ещё полдня. Таскать верстак обратно к стене