Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Ужинали все вместе, у Саныча, и Ильда съела две миски каши и похвалила только хлеб. Пиво Саныча она попробовала, подержала во рту, как Хёгни, и сказала, что оно молодое. Саныч сказал, что ему это уже говорили. Ильда сказала, что тот, кто говорил, прав, и что через год она приедет и попробует снова. Саныч сказал, что к нему через год записываются уже двое.

Пить с Герой она села сама. Гера держался три кружки и на четвёртой сказал, что у него завтра горн. Ильда сказала, что у неё тоже горн, послезавтра, и налила себе пятую.

Ильда уехала к вечеру, после того, как перепила Геру. Уже в санях она обернулась и посмотрела на меня, прямо, как в Вагге, дольше, чем надо, и Стас рядом со мной кашлянул. Я поднял руку. Она кивнула и отвернулась.

– Тём, – сказал Стас.

– Что?

– Ничего.

Хёгни пришёл через три дня, по своему кругу, с юга, и выпил кружку стоя.

Разговор про Глухую я начал сам.

– Штольня за рекой, – сказал я. – Та, про которую ты говорил. Чья она?

Хёгни поставил кружку на ящик.

– Наша, – сказал он. – Рода. Дед копал.

Мы с Рустамом переглянулись. Хёгни это видел и ничего не сказал.

– Бросили почему?

– Дед упёрся в стену. – Он помолчал. – Гладкая. Кайло не берёт, искры сыплет. Дед бил три дня, потом сказал, что это не наша стена, и ушёл. Потом обвал. Потом никто не ходил.

– Мы оттуда руду брали. Ты знаешь.

– Знаю. С тракта видно. – Хёгни посмотрел на меня прямо. – Дреск на съезде это скажет. Про руду с чужой горы.

– Поэтому и спрашиваю. Продай долю.

Он думал долго, дольше, чем когда-либо думал при мне. Саныч за это время налил ему вторую кружку, и Хёгни её не заметил.

– Земля роду, – сказал он наконец. – Копать можно. Ходить можно. Руду можно брать, сколько унесёте. Тридцать марок и мешок гвоздей роду с каждого торга.

– Тридцать, – сказал Славик от щитка, и было слышно, как он уже вычитает.

– Согласен, – сказал я.

Хёгни протянул ладонь, твёрдую и сухую.

– Стену не трогай, – сказал он. – Дед не взял, и ты не возьмёшь.

– Не трону.

Про то, что за стеной, я ему не сказал. Он про это не спросил. Может, он и сам не знал, что там что-то есть. Может, знал и не хотел знать. По лицу Хёгни этого не прочтёшь никогда.

– На съезде скажу, – сказал он. – Что доля ваша. Что руду брали с моего ведома.

– Брали без ведома.

– С моего ведома, – повторил Хёгни и взял наконец вторую кружку. – Я знал, что берёте. Значит, с ведома.

Тридцать марок Славик отсчитал ему сам, и отсчитывал медленно, по одной, и Хёгни не торопил.

Уходя, он задержался у горна. Ларни бил и не поднимал головы.

– Дреска внук, – сказал Хёгни мне, не спрашивая.

– Дреска.

Хёгни посмотрел ещё.

– Бьёт хорошо, – сказал он. – Дед у него тоже бил хорошо. Пока за стол не сел.

Вечером я сел считать строки. Дреск у ворот назвал их три, и все три были правдой. Река: спорная, мы её перегородили, не спросив. Руда: с чужой горы. Кружок: за ним не стоит никто.

Руда теперь с горы, за которую уплачено, и Хёгни скажет это на съезде сам. За кружком стоит гора в три уступа, и печать эту в Кряже знают все. Осталась река. Река спорная, и спорить про неё будут весной, когда сойдёт лёд, эльфы с дворфами, а мы при них.

Одна строка из трёх. Осенью, когда он стоял у среза, я бы за одну отдал многое.

Лаэрнаэль ан Тоурин приехал в последний день недели, на санях порубежной управы, с возницей-эльфом и одним стражником.

Я его узнал сразу. Тот же, что в первую неделю делал нам опись: высокий, сухой, прямой, волосы в хвост, серые глаза с золотым ободком. На шнурке у него висела та же восковая дощечка. Только плащ был теперь другой, тёмный, с серебряной нитью по краю, и держался он в нём иначе. Ещё прямее.

– Лёха, – сказал Гера у ворот, и Лаэрнаэль повернул к нему голову и чуть наклонил её, узнав.

Во двор он не зашёл. Встал на траве, у самого среза, там же, где стоял Дреск, и там же, где стоял Ларни. Прежде чем заговорить, он поднял глаза на опору, на Гошу и на камень в лапах у дракона, и смотрел туда столько, сколько смотрят на то, ради чего ехали. Потом перевёл взгляд на горн, на Ларни, и только тогда на меня.

– Артём Ковалёв, – сказал он. Выставлял он слова по одному, как тогда. – Сие не опись. Опись твоя лежит в управе, и в ней не прибавилось ничего, что надобно прибавлять. Я прибыл от тех, кто читает описи выше управы, и прибыл с просьбой, каковую те, кто послал меня, просили передать словами, а не бумагой, дабы бумага не легла там, где лежать ей не надобно.

Стас стоял рядом со мной и переводил мне в ухо. Слова я понимал сам. Переводил он смысл.

– Он говорит, это от королевы, – сказал Стас. – Но сказать этого не может.

– Сколь горит камень у вашего дракона, – продолжал Лаэрнаэль, – известно не только в Бочках. Известно и там, куда пишут из Бочек. Горит он без мага и без подновки, и сие не бывает. Те, кто послал меня, желали бы иметь сто светильников, горящих так же. Сто. Одинаковых. Цену назовёт делатель. Срок назовёт делатель. Отказа, – он сделал паузу, – от делателя не ждут, ибо отказа не ждут никогда, и сие не угроза. Сие обычай.

Он замолчал и стал ждать.

Я стоял и думал. Стас рядом тоже молчал. Думал он о том же, и я знал это, не глядя на него.

Камень у Гоши горит от Гоши. Мы до сих пор не знаем как. А светильник – это не съёмник. Светильнику нужны