Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Пять таких до ледохода, – сказал он. – Если каждый даёт двести с переточкой, мы успеваем.

– Если.

– Если, – согласился он.

Ларни пришёл на девятый день после нас.

Пришёл он пешком, по гати, и шёл, видно, так же девять дней: сапоги у него были стёрты до рыжины, а шапку он натянул на уши и не снимал её, даже когда встал у среза. Сумка висела на плече, та же, пустая. В руке он держал палку.

Увидел его Гера. Гера стоял у ворот с ведром, и ведро он поставил в снег.

– Тём, – сказал он в цех. – Там этот. Писарь.

Я вышел.

Он стоял на траве перед асфальтом, там, где у нас кончается двор, и на асфальт не ступал. Стоял прямо и смотрел на меня.

– Меня зовут Ларни, – сказал он по-людски. – Ларни Дреск. Ольгерд Дреск мой дед.

[ image56 ]

Гера у меня за плечом сказал одно слово, и слово это было нехорошее.

Во двор вышли все, кто был. Рустам из цеха, в фартуке. Славик от щитка, до ворот, и дальше не пошёл. Саныч с половником. Стас откуда-то сзади.

– Мы не гильдия, – сказал я. – Я тебе в Вагге говорил.

– Говорил.

– Подмастерьев не держим.

– Я слышал.

– Тогда зачем пришёл?

Он помолчал. Лицо у него было молодое, для дворфа совсем мальчишка, и замёрзшее, и держал он его прямо.

– Дед у стола сказал, что ему не стыдно, – ответил он. – Я при этом стоял. Я при этом столе вырос. Сорок лет при нём. – Он переложил палку в другую руку. – Мне стыдно. За стол, за гири, за локоть через колено. Я хочу делать то, что меряют скобой. Руками хочу. Больше ничего.

Никто не сказал ни слова. Гоша на насесте приподнялся и посмотрел вниз, на него.

– Шпион, – сказал Гера, уже вслух. – Тём. Это шпион, я тебе говорю. Он у деда писарем был. Он всё записывал, при нас.

– Я помню.

– Ты сам говорил: чужих в цех не водим.

– Говорил.

Я смотрел на мальчишку у среза и думал про то, что сказал сам, при всех, после пожара. Про тех, кто у нас работает. Про то, что смотреть на своих работников как на поджигателей нельзя, иначе работать к нам не пойдёт ни один. Тогда это было про чужих бород, и говорить это было легко.

Теперь у среза стоял внук Дреска.

– Гер, – сказал я. – Помнишь, что я сказал про бород?

Гера открыл рот и закрыл.

– Помню, – сказал он.

– Это оно же.

Я повернулся к Ларни.

– Условия. В цеху дальше горна не ходишь. К щитку не подходишь. Наверх, к ручью, не ходишь вообще. За реку тоже. Живёшь в конторке. Работаешь у горна, на болтах, с Герой. Кормим, как себя. Платим, как бородам, по четырнадцать в день.

– Мне платить не надо. Я учиться.

– У нас платят, – сказал я. – Мы не гильдия.

Он подумал над этим. Потом кивнул.

– Я согласен.

– Ещё одно. Деду писать будешь?

– Нет.

– Если будешь, скажи мне сначала. Я не запрещаю. Я хочу знать.

Он посмотрел на меня долго и сказал:

– Скажу.

Потом шагнул с травы на асфальт. Двумя ногами сразу.

Шёл он, как потом выяснилось, на свои. Своих у него было четыре резани, и последнюю он отдал на постоялом дворе за два дня до нас. Две ночи до нас он спал в санях у чужих, за то, что колол им дрова.

Саныч развернулся и пошёл в бытовку, и уже оттуда, от двери, сказал, что каши на семерых у него нет, но будет через полчаса. Славик от ворот вернулся к щитку и открыл тетрадь на новой странице. Страница была про кормёжку.

Гера пошёл показывать Ларни горн. Шёл он впереди, широко, не оборачиваясь, и по спине было видно, что он думает. У горна он остановился, взял с плиты молот и протянул его Ларни ручкой вперёд.

Ларни взял. Взвесил в руке. Потом посмотрел на опору, на Гошу и на камень между его лапами, бледный в сумерках. Смотрел он на камень недолго, отвернулся и больше туда не смотрел.

Ящик с серебром Славик в тот же вечер перенёс из конторки в подвал, за вторую дверь. Молча, в два захода. Я видел и ничего не сказал.

Ночью, у щитка, он сказал сам.

– Ты правильно взял, – сказал он. – Я бы не взял.

– Почему?

– Боюсь. – Он смотрел на стрелку. – Ты не боишься. Ты считаешь, что бояться дороже.

– А ты?

– А я считаю, что он внук. – Славик пожал плечами. – Ящик я всё равно перенёс.

– Я видел.

– Я знаю, что ты видел.

Бил Ларни хорошо. Короче Геры и чаще, и головку сажал с двух ударов, где Гера сажал с трёх. Гера смотрел на это первый день молча, второй тоже, а на третий сказал, что у него, у Геры, удар тяжелее, и это тоже надо уметь. Ларни с ним согласился. Гера этого не ожидал и до вечера ходил задумчивый.

За ужином Ларни ел молча, быстро и аккуратно, и миску за собой мыл сам. Разговоров он не начинал. Когда спрашивали, отвечал коротко и по делу. На вопрос Геры, что про нас говорит его дед, он ответил, что дед про нас не говорит.

– Совсем?

– Совсем. С торга ни разу.

Гера подумал и решил, что это хуже.

На третий вечер Стас оставил на столе в бытовке лист с контуром, тот, по которому режут плиты. Оставил и ушёл к щитку. Ларни убирал со стола, дошёл до листа, взял его за край, перевернул чистой стороной кверху и положил под лампу. На лист он не посмотрел ни разу. Я это видел от двери.

Потом Стас спросил его, видел ли он, что там.

– Не смотрел, – сказал Ларни.

– Почему?

– Чужое.

Стас забрал лист и долго потом стоял с ним у щитка.

Через день приехал Гриша с мукой, на той же телеге с тем же возчиком, и первым, кого он увидел во дворе, был Ларни у