Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Потом она взяла болт и крутанула гайку пальцем.

Гайка пошла, побежала по резьбе и села на головку. Вся площадь это видела. Ильда свернула её обратно одним пальцем и положила болт на сукно.

– А теперь дай мне, старшина, три болта из ряда, – сказала она. – От трёх разных кузнецов. Под гильдейской биркой.

Дреск не пошевелился. Приказчик посмотрел на него. Дреск кивнул.

Три болта принесли из железного ряда. Кованые, толстые, каждый со своей гайкой, и каждая гайка притёрта к своему. Саныч так и говорил. Ильда поменяла гайки местами. Первую на второй болт. Вторую на третий. Третью на первый.

Ни одна не пошла. Одна села на полвитка и встала. Две не взялись вовсе.

Тогда она кивнула своим, и те развязали мешок. В мешке лежали наши двести. Она запустила руку и достала болт, не глядя. Потом, не глядя, гайку с другого края мешка. Навернула.

Гайка пошла до головки.

Второй болт. Другая гайка. Третий.

На десятом она остановилась, подняла руку с болтом и показала его площади.

– Любая к любому, – сказала она.

[ image55 ]

Тишина была такая, что стало слышно кузнечный конец.

Славик шагнул к столу. Он достал из ящика скобу, положил её возле бронзового стержня и вынул из мешка горсть гвоздей.

– Это мера, – сказал он.

Голос у него сел, и он откашлялся.

– Сюда гвоздь входит. Сюда не входит. Если вошёл сюда и не вошёл сюда, гвоздь наш. Мерить можно самому. У себя в лавке. Стол не нужен.

Он прогнал через скобу десять гвоздей, один за другим, при всех. Каждый вошёл в проходной вырез и встал в непроходном. Потом протянул скобу через стол, мимо Дреска, старшему ваггскому кузнецу.

Тот взял. Сунул в неё гвоздь сам. Потом свой, кованый, из кармана. Кованый вошёл туда, куда не должен был, и провалился до шляпки.

Кузнец посмотрел на скобу, потом на Славика. Потом сказал что-то Стасу, громко, на всю площадь.

– Спрашивает, сколько стоит такая, – перевёл Стас.

Я посмотрел на Славика. Славик посмотрел на ящик.

– Скажи: одна на ряд, даром, – сказал я. – Остальные по марке.

Стас сказал. К ящику потянулись руки, и к полудню разошлись одиннадцать: пять даром, шесть по марке.

Дреск сидел за столом и смотрел, как скобы расходятся по площади. Он не мешал, не говорил и не поднимал голоса. Глаза его шли от одного к другому, по одному. Тем же взглядом он мерил у наших ворот завод.

Потом он встал.

Приказчик кинулся собирать гири. Дреск остановил его рукой.

– Оставь, – сказал он. – Пусть лежат. Пусть меряют, кто хочет.

Он вышел из-за стола и прошёл мимо меня. Остановился на шаг.

– Мне не стыдно, – сказал он. – Я сорок лет держал этот стол, и мера при мне не врала. Врали руки. Теперь рук не будет. Посмотрим, кто будет чинить то, что не садится.

И ушёл через площадь, не оглядываясь. Приказчик пошёл за ним. Писарь постоял у стола, с дощечкой в руках, посмотрел на скобу в руках у ваггского кузнеца и тоже пошёл, последним.

Эльф у края ряда повернулся и пошёл в другую сторону.

Стол остался стоять. Гири лежали на сукне, бронзовый стержень, медный круг. Старшины постояли вокруг, глядя друг на друга. Потом старший ваггский кузнец подошёл к столу, положил скобу рядом с гирями и сел на место Дреска.

Сел он неловко, на край, и посмотрел на старшин.

– Кто следующий, – сказал он, и Стас это перевёл, хоть и без нужды.

Старшина соляного ряда подошёл первым.

По дороге с площади Славик шёл молча и держал руку на тетради.

– Он прав был, – сказал он у самого торгового дома. – Про вес. Мешок и правда полпуда не тянет. Я это знал с того дня, как мы весы из трубы делали.

– Знаю.

– Я просто говорю, чтобы было сказано.

Вечером мы торговались с Ильдой у Жоры в торговом доме, в задней комнате, при свече.

Торговалась она до крови.

Цену она не тронула. Три резани, железо клана, как в ответе. Зато она взяла сроки и держала их так, что Славик в тетради три раза зачёркивал и писал заново.

Две тысячи до ледохода. Восемь – до осени. Железо клан возит сам, в Ржавый Дол. Каждый десятый мешок клан проверяет сам, как она на площади: болт не глядя, гайку не глядя, и если в мешке найдётся хоть одна гайка, которая не пошла, мешок назад, без денег.

– Одна гайка на тысячу? – сказал Славик.

– Одна.

– Метчик садится. Гайка на износе может не дойти.

– Тогда пусть не садится, – сказала Ильда.

Пока она говорила, она сжимала и разжимала кулак на столе. Сжимала, когда говорила цифру, и разжимала, когда слушала нас.

Про метчики я ей не сказал. Про то, что метчиков хватит на тысячу, а дальше надо делать свои, не сказал тоже. Две тысячи до ледохода означали, что свои метчики будут у нас к весне или не будет заказа.

Спрашивала она много и всё по делу. Как режется гайка. Из чего пуансон. Чем калят. Сколько болтов даёт матрица до того, как её надо менять. На половину вопросов я отвечал, на половину говорил, что это наше. Она кивала и не настаивала. Каждый раз, когда я говорил, что это наше, она сжимала кулак и тут же его разжимала.

– Ты мастер? – спросила она под конец.

– Нет. Я начальник. Главный.

Она подумала над этим словом.

– У нас так говорят про тех, кто сам не работает.

– У нас тоже.

Она засмеялась. Смех у неё был низкий, басовитый, и Жора в углу вздрогнул.

Железо она хотела возить крицами. Крица у дворфов ходит как деньги: кусок, какой вышел из горна, прокованный и с клеймом клана.

– Нам нужен прут, – сказал я. – Двенадцать с небольшим. Крицу мы не прокуём, у нас одна пара рук на горне.

– Прокуёте. Горн у вас есть.

– Горн есть. Рук нет.

Славик тронул меня за рукав и сказал тихо, по-русски, что тянуть их прут через волоку можно, но конусов у нас два. Каждый конус – это сколько-то тонн прута, и