Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Пока она сохла, Саныч заложил яму под уголь, старую, за забором: бородатых мешков у нас оставалось четыре, и на вторую плавку их бы не хватило. Сушили вагранку сутки, с огнём внутри, на дровах. Глина парила, потом трескалась, трещины мазали снова. К утру она стояла серая, звонкая и вся в заплатах, и Саныч обошёл её два раза и сказал, что стоять будет.

Потом он принёс два ведра сухого песка и поставил у щита.

– Это что?

– Это если плеснёт. – Он показал на вёдра. – Воду к ней не носить. Кто принесёт воду, тот понесёт её обратно на себе.

Ведро с водой, которое Гера по привычке уже тащил от бочки, он развернул у самого щита, и ведро поехало назад. Строку про песок я в тот же вечер дописал на лист у ворот, под вилками.

Воздух в неё должен был давать вал.

Ремнём тянуть воздух нельзя, воздух надо дуть, и для этого нужен вентилятор. Вентилятор у нас был в вытяжке лазера, только снять его значило остановить лазер, а лазер от жилы теперь был дороже всего остального в цеху.

Сделали свой. Крыльчатку Рустам вырезал из листа двойки, восемь лопаток, и посадил их на ступицу, и это ушло ещё на три электрода. Улитку под неё гнули из того же листа Гера со Стасом, на трубе, руками, и загибали край на киянке. Вышло криво, но воздух держало.

Вентилятору нужны обороты. Вал над головой шёл медленно, и если посадить крыльчатку на него прямо, она будет только махать. Нужно было раз в пятнадцать быстрее.

– Двумя ступенями, – сказал Славик. – С вала большим шкивом на малый, на промежуточный вал. С промежуточного опять большим на малый, на крыльчатку.

Промежуточный вал сделали из обрезка трубы, на двух подшипниках из коробки Славика. Выдал он их молча и записал. Шкивы точил Рустам. Большой шкив на валу пришлось сажать при остановленном приводе, и вал опять стоял полчаса.

С ремнями вышла заминка.

– Кожаные не дам, – сказал Славик от щитка, раньше, чем я успел спросить. – Это запас на машину. На листе написано.

На листе у ворот было написано. Я сам и писал.

Транспортёрной ленты осталось на два ремня и ни сантиметром больше. Шили её Саныч и Гера медными заклёпками, на верстаке, а Славик стоял рядом и смотрел, чтобы шов шёл по нитке. Шов вышел, и это было единственное аккуратное место на всей вагранке.

Сколько воздух даёт, мерил тоже Славик. Он достал гидроуровень, шланг, которым мы в первую неделю размечали трассу лотка, согнул его буквой, налил воды и сунул один конец в трубу от улитки. Вода в шланге поднялась с одной стороны и опустилась с другой.

– Два пальца, – сказал он. – Надо, наверное, больше. Не знаю, сколько. Потом увидим.

Руду сначала обожгли, на костре, два часа, чтобы вышла вода и она стала хрупкой. Потом её били молотком на плите в куски с орех. Куски из Глухой Рустам добил лично, а к ним они с Герой накопали в долине, у рыжего ручья, где мы нашли выход руды по дракону. Эта была хуже, рыхлая и в глине, но её было много, и её никто не мог назвать чужой.

Грузили к вечеру, чтобы дуть ночью, когда станки на валу стоят. Вентилятор и пресс разом вал не потянет, это Славик сказал заранее. Уголь, руда, уголь, руда, слоями, сверху до края. Угля ушло четыре мешка, последние из тех, что оставили бороды. Саныч поджёг снизу, через фурму, горящей лучиной, Славик перекинул вилкой ремень с холостого шкива на рабочий, и улитка завыла.

Гудело оно низко и густо, и сверху из трубы пошло сначала дымом, потом жёлтым пламенем, потом синим.

Мы стояли вокруг в снегу, все шестеро, и смотрели. Стоять было не нужно, но уходить никто не хотел.

Первая плавка шла всю ночь.

Уголь сверху садился, мы подсыпали. Руда уходила вниз, подсыпали и её.

Сидели по двое, по очереди, на ящиках у щита. Спиной к вагранке было тепло, лицом к полю холодно, и каждые полчаса мы поворачивались.

– Сколько выйдет? – спросил Гера. Была их с Рустамом смена, и я не спал за компанию.

– Из пуда руды треть пуда, – сказал Рустам. – Если повезёт.

– А если не повезёт?

– Тогда опыт.

Гера подумал и сказал, что опыта у нас уже на три тома, а чугуна ни грамма.

К полуночи Рустам открыл шлаковую дыру.

Шлак не пошёл.

Он стоял в дыре тёмный, вязкий и не тёк, и Рустам ковырнул его ломиком, и ломик вышел в корке.

– Густой, – сказал он.

Саныч подошёл, снял рукавицу и положил ладонь на бочку, у самого низа, где под глиной было дно. Постоял так и убрал руку.

– Внизу холодно.

– Там тысяча градусов.

– Там меньше, чем надо.

Проверить, сколько там, было нечем. Термометр у нас был один, от чиллера, и мерил до ста. Я посмотрел в фурму через стекло от сварочной маски. В фурме было светло, но светло жёлтым, и у края стояла тёмная корка.

К четырём утра фурма потемнела совсем. Воздух шёл, улитка выла, а в бочке становилось тише, и пламя сверху сделалось красным и коротким.

Лётку Рустам пробил на рассвете, ломом, с третьего удара.

Из неё вышло немного шлака, чёрного и тягучего, он встал на песке комком и сразу остыл. Больше из лётки не вышло ничего.

– Всё, – сказал Саныч. – Козёл.

Козлом, объяснил он потом, у них в литейке звали то, что застыло в печи и не вышло. Выбивают его ломом, вместе с печью, и за козла мастер получает отдельно.

Выбивали мы его до обеда. Пришлось разломать низ вагранки, всю обмазку со дна, и козёл вышел на снег одним куском, тяжёлым, серо-бурым, с углём внутри и с застывшими потёками. Рустам расколол его кувалдой. Внутри было железо, губчатое, в дырках, вперемешку со шлаком, и в изломе оно блестело.

Он поднял кусок и разглядывал его долго.

– Железо есть, – сказал он. – Чугуна нет.

– Почему?

– Холодно. Воздуха мало. И шлак не течёт.

– Флюса нет, – сказал Саныч. – Известняк нужен. Я говорил.

Он говорил. Он сказал это ещё когда мы грузили, и сказал тогда же, что известняка в долине никто из нас ни разу не видел.